Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
Он вспомнил голос из темноты. «Они придут к тебе. Все. И ты не сможешь отвернуться». И ещё то, тяжёлое: «Кто видит — тот в ответе. Кто услышал — тот обязан слушать».
«Это что же, — подумал он, холодея. — Это что же, мне теперь их всех... слушать? Помогать им? Этому вот, склочному, — тоже? Телефон ему покажи, прогресс ему подавай...»
От этой мысли стало совсем тошно. Одного-то духа хватило, чтоб голова кругом. А если их много? А если они и вправду все — к нему?
* * *
Лизка встретил его у двери — недовольный, голодный, с видом кота, которого предали в самых лучших чувствах. Дядя Жора накормил его, поставил чайник, сел на свою табуретку. Кот, насытившись, вспрыгнул на стол и привычно уставился на хозяина жёлтыми глазами.
— Ну, докладываю, — сказал Дядя Жора. — Две новости, рыжий. С какой начать? Ладно, начну с хорошей. Кончилось то проклятие. Кассандрино. Веришь? Сказал я профессору сто гривен — он сто и услышал. Поглядел на меня как на нормального человека и сотню дал. Я аж чуть не прослезился. Месяц, Лизка, месяц меня никто по-человечески не слышал. А тут — на тебе. Свобода.
Лизка моргнул — медленно, одобрительно. Хорошая новость ему понравилась.
— А теперь плохая, — Дядя Жора понизил голос, будто их кто мог подслушать. — Взамен мне новую гадость повесили. Я теперь, Лизка... — он запнулся, сам не веря тому, что говорит, — я теперь покойников вижу. Духов. Призраков. Вот как тебя сейчас вижу — так и их. И слышу. Там, у профессора, дед сидит. Прадед его прапра... прапрадед, в общем. Тот самый, что дом построил, с химерами который. Помер сто лет назад, а сидит в углу и висит. И злющий — страсть. Меня же и обругал. Телефон, говорит, купи, бесполезный ты человек. Выгнал из квартиры. Меня! Из чужой квартиры выгнал — покойник!
Кот слушал внимательно. Кажется, история про выгнавшего хозяина покойника произвела на него впечатление — он перестал умываться и смотрел на Дядю Жору, не мигая.
— И знаешь, что самое поганое? — Дядя Жора подпёр голову рукой. — Голос мне сказал — тот, в темноте, который про проклятие объявляет, — сказал, что я теперь не просто их вижу. Я им ещё и должен. Помогать обязан. Слушать. Носить, говорит, их печали, пока сил хватит. Вот это, я понимаю, влип. Одно проклятие на другое сменял, как шило на мыло. То молчи всю жизнь — то теперь, выходит, выслушивай всякого, кто за сто лет наскучался.
Он встал, подошёл к окну. За кирпичной стеной соседнего дома, как всегда, висела луна — равнодушная, круглая, ко всему привыкшая.
— А с другой стороны, — задумчиво проговорил Дядя Жора, и в голосе его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на любопытство, — с другой стороны, рыжий... Это ж сколько всего они знают. Покойники-то. Этот дед, склочный который, — он же дом строил, электричество проводил, он же сто лет всё видел, что в этом доме творилось. И до революции, и после. Это ж какие истории. Если, конечно, перестанет про телефон бубнить.
Лизка зевнул. Истории его не интересовали. Его интересовало, не осталось ли чего в миске.
— Ладно, — Дядя Жора потрепал кота по загривку. — Поживём — увидим. В прямом, выходит, смысле увидим. А пока — спать. Завтра, может, оно как-то само устаканится. Хотя, — он вздохнул, — чует моё сердце, теперь только начинается. Раз дверь открыли — попрут.
Он выключил свет. В темноте кухни тихо урчал холодильник, и Дяде Жоре на секунду показалось, что в углу, у плиты, что-то едва заметно колыхнулось — серое, прозрачное, текучее.
Он зажмурился. Сосчитал до трёх. Открыл глаза.
Никого. Угол как угол. Показалось.
— Тьфу ты, — сказал Дядя Жора. — Так и свихнуться недолго.
Но спать в ту ночь он лёг, на всякий случай, не выключая в коридоре маленькую лампочку. Как в детстве. Чтоб, если кто придёт, было видно — кто.
А где-то в центре, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, желчный дух архитектора Владислава Городецкого висел у окна, смотрел прозрачными глазами на ночной город — на огни, на антенны, на летящие по проспекту фары — и бормотал сам себе, что вот, мол, нашёлся наконец живой, который видит и слышит, да только бестолковый попался, без телефона, но ничего, ничего, он его выучит, он его приспособит, сто лет молчания — это вам не шутки, теперь-то он наговорится, теперь-то он своё возьмёт.
А каменные химеры на карнизах слушали его и согласно поскрипывали в темноте.
Глава 6. Аркашина заначка
В которой главный герой впервые знакомится с правилами загробного мира — концепцией «нирваны как кубика сахара в чае» — и помогает покойному соседу Аркаше допить припрятанную бутылку, чтобы дать его душе уйти, как уходят все.
Утром Дядя Жора долго не мог решиться выйти из подъезда.
Он стоял на лестничной площадке между третьим и вторым этажом, у окошка с грязным стеклом, и смотрел вниз, во двор. Двор был обычный, борщаговский — пыльные тополя, песочница с давно не сменянным песком, бабки на скамейке, мальчишка с собакой, чья-то «копейка» с приоткрытым капотом. Всё знакомое. Всё людское.
Но Дядя Жора, набивший вчера на этом самом дворе шишку о новое своё проклятие, уже знал — то, что глазами видишь, ещё не всё, что есть. За спинами бабок, под тополями, у песочницы — везде могло что-нибудь висеть. Полупрозрачное. Желчное. С претензиями к мобильному телефону и состоянию проводки.
Город большой, рассуждал он, прислонившись лбом к холодному стеклу. Население — миллионы. Из этих миллионов за всю историю Киева сколько уже померло — поди посчитай. Тысяч сто, наверное. Или больше. И если хотя бы каждый сотый из них застрял здесь, как тот старик в углу, — то это, выходит, тысяча душ на район. На один борщаговский район — тысяча. И все они теперь его, Дяди Жоры, ждут не дождутся: вот, мол, идёт наконец живой человек, который видит и
