Проект "Воскрешение" - Александр Науменко

«… объекты серии AF продемонстрировали устойчивость к механическим повреждениям, превосходящую все предварительные расчёты. Основной уязвимостью выявлено воздействие высоких температур. Рекомендовано хранение при температуре не выше минус десяти градусов Цельсия. В случае утраты контроля над объектами, единственным надёжным методом нейтрализации является полное термическое уничтожение…»

Доктор Ульрих знал. Знал ещё тогда, восемьдесят лет назад.

Он перевернул страницу и наткнулся на абзац, который пропустил при первом чтении. Торопливый почерк, карандашом, на полях машинописного текста. Пометка, сделанная неизвестной рукой, возможно, тем самым профессором Кравцовым, который руководил объектом до пятьдесят третьего года. Буквы мелкие, корявые, написанные явно в спешке.

«Объект AF-031-14 проявил признаки активности при нарушении герметичности контейнера 12.08.1951. Персонал устранил инцидент методом термического воздействия. Потери, один сотрудник. Тело не подлежит восстановлению. Рекомендую немедленную эвакуацию всего персонала и уничтожение объектов. Руководство не согласовало.»

Дроздов перечитал пометку трижды. Значит, уже в пятьдесят первом они знали. Знали, что контейнеры ненадёжны. Знали, что объекты способны просыпаться. Знали, что единственный способ остановить их, это огонь. И ничего не сделали. Не уничтожили. Не эвакуировали. Просто закрыли объект и ушли, оставив четырнадцать бомб замедленного действия в подвале, где бетон трескается, а вода подтачивает металл.

«Руководство не согласовало», повторил он про себя, и эти три слова показались ему самой ёмкой эпитафией, которую только можно придумать.

Дроздов закрыл папку. Потёр глаза. Встал. Вышел из палатки.

Ночная тайга обступала лагерь со всех сторон, тёмная, молчаливая, равнодушная. В ней не было ни злобы, ни сочувствия. Только бесконечное, терпеливое существование, которое было задолго до того, как первый человек ступил на эту землю, и которое будет длиться ещё долго после того, как последний человек её покинет.

Полковник посмотрел на звёзды, яркие, крупные, какими они бывают только вдали от городов. Потом опустил голову и пошёл проверять посты.

***

Ночь прошла без происшествий, но спать не мог никто. Бойцы сидели на позициях, вглядываясь в темноту за пределами осветительных мачт, и в каждом шорохе, в каждом треске ветки, в каждом крике ночной птицы им мерещилось то, чего они боялись. Мерещились белые фигуры, бесшумно скользящие между стволов, молочные глаза, поблёскивающие в лунном свете, длинные пальцы с жёлтыми когтями, тянущиеся из темноты.

Кочетков, старший сержант с двумя командировками, сидел на своей позиции и курил, пряча огонёк в кулаке, и руки у него по-прежнему тряслись. Рядом сидел тот самый молодой рядовой, который спрашивал, что это такое, и молчал, потому что ответ на свой вопрос он уже получил, и ответ этот не помещался в голове.

Под утро Дроздов вышел из палатки, постоял на краю прогалины, глядя на восток, где небо начинало светлеть. Тайга просыпалась, птицы заводили свой утренний концерт, и роса блестела на траве, и мир выглядел так, будто ничего не случилось. Будто вчера здесь не умирали люди. Будто бетон не плавился от трёхтысячеградусного жара. Будто под землёй, в десяти метрах от того места, где стоял полковник, не ждали своего часа ещё десять контейнеров с тем, что не имело права существовать.

Дроздов закурил. Первую за три года. Сигарету он стрельнул у Кочеткова, и старший сержант протянул пачку молча, не глядя в глаза. Дым царапал горло, голова закружилась, но полковник докурил до фильтра и растоптал окурок каблуком, вдавливая его в землю с ненужной, злой яростью.

Спустя трое суток на объект 31-Д прибыла специальная группа из Москвы. Люди в белых герметичных костюмах, с оборудованием, которое привезли в отдельном транспортном вертолёте. Они работали молча, методично, не задавая вопросов и не отвечая на них. Спустились в подвал, освещённый переносными прожекторами, и провели там шестнадцать часов.

Тела Сергеева, Волкова и Кима извлекли и поместили в специальные контейнеры для транспортировки. То, что от них осталось, мало напоминало человеческие тела, и бойцы, помогавшие с выносом, отводили глаза и стискивали зубы, чтобы не показать того, что чувствовали.

Один из московских специалистов, немолодой мужчина с залысинами и покрасневшими глазами за толстыми линзами очков, вышел из подвала после шестнадцатичасовой смены и остановился рядом с Дроздовым. Стянул респиратор, вдохнул свежий воздух, поморщился, потому что даже свежий воздух после подвала казался странным, чужим.

— Полковник, — обратился он, и голос его звучал хрипло, как-то уж совсем тускло. — Я работаю в закрытых биолабораториях двадцать шесть лет. Я видел штаммы, от которых у людей отваливается кожа. Я видел токсины, которые убивают за три секунды. Но я никогда не видел ничего подобного тому, что лежит в этих контейнерах. Это не биология. Это не химия. Это что-то на стыке, на самом краю, там, куда наука заглядывать боится.

— Они опасны? — спросил Дроздов. — Те девять, что ещё закрыты?

— Пока контейнеры герметичны, нет. Но я бы не стал гарантировать герметичность ещё на десять лет. Металл корродирует. Швы расходятся. Один из контейнеров, десятый по нумерации, имеет трещину в верхнем шве. Ещё год, может два, и он разгерметизируется сам. И тогда… Он не закончил. Не было нужды.

Все закрытые контейнеры исчезли в неизвестном направлении. Но вначале специалисты обследовали каждый, замерили уровень излучения, взяли пробы с внешней поверхности, наклеили датчики. Ни один не вскрыли. Из четырёх пустых контейнеров были взяты образцы внутреннего содержимого, той самой субстанции, которая покрывала стенки и ложементы. Соскобы, мазки, фрагменты. Всё упаковано в герметичные пробирки с маркировкой и помещено в транспортные боксы с охлаждением.

Боксы погрузили в вертолёт. Вертолёт поднялся и взял курс на Москву с промежуточной посадкой для дозаправки.

Над объектом 31-Д осталось постоянное оцепление, двенадцать человек при оружии, с приказом не подпускать никого. Периметр обнесли временным ограждением с предупреждающими знаками. Координаты объекта засекретили заново, на этот раз с грифом, который не позволял забыть.

Перед отлётом Дроздов в последний раз обошёл территорию. Обгоревшие стены, два оплавленных пятна на бетоне. Одно от недавнего взрыва бочек, второе от термобарических зарядов. Запах гари начал выветриваться, и тайга, вечная, невозмутимая, уже подступала к границам объекта, протягивая зелёные щупальца травы и кустарника. Через десять лет она поглотит эти руины целиком, затянет мхом и лишайником, засыплет хвоей, и никто, проходя мимо, не догадается, что под ногами, под слоем земли и бетона, когда-то ждали своего часа создания мёртвого немецкого учёного.

«Если только мы не допустим этого снова», — подумал Дроздов, садясь в вертолёт.

Винты