Проект "Воскрешение" - Александр Науменко
Латыпов передал приказ. Мещеряков, услышав в наушнике слова «термобарические заряды», скомандовал отход. Бойцы отступали, отстреливаясь, задерживая монстров огнём, который не мог их убить, но всё же замедлял, заставлял отшатываться, терять долю секунды на восстановление равновесия после каждого попадания.
Гаврилов и Иванцов вышли на позицию. Оба несли РПО «Шмель», реактивные пехотные огнемёты, каждый из которых представлял собой одноразовую пусковую трубу с термобарическим зарядом. Принцип действия был прост и чудовищно эффективен. Заряд при взрыве распылял в воздухе облако горючей аэрозоли, которая, воспламеняясь, создавала огненный шар с температурой до трёх тысяч градусов. Всё, что оказывалось внутри этого шара, просто переставало существовать.
Существа находились в двадцати метрах от линии оцепления, посреди бетонной площадки. Они двигались параллельно, разойдясь на несколько метров друг от друга, и теперь перемещались вправо, к группе бойцов, прикрывавших эвакуацию раненых.
— Гаврилов, Иванцов, готовность, — скомандовал Латыпов по рации.
— Готов, — ответил Гаврилов, поднимая «Шмель» на плечо. Прицел поймал первую фигуру, белую, перечёркнутую пулевыми отверстиями.
— Готов, — ответил Иванцов, целя во вторую.
— Огонь!
Гаврилов задержал дыхание. В прицеле он видел белую фигуру, которая как раз развернулась в его сторону. Молочные глаза, лишённые зрачков, уставились на него через сорок метров открытого пространства, и прапорщику показалось, нет, он был уверен, что тварь увидела трубу «Шмеля» на его плече. Увидела и поняла. Существо замерло на мгновение, и его плоское лицо дрогнуло, чуть скривилось. Это была не эмоция, не страх. Что-то другое. Может быть, узнавание. Может быть, память, заложенная в мёртвые клетки восемьдесят лет назад, память о том, что огонь убивает.
А потом оно прыгнуло. Прямо на Гаврилова. Но было поздно.
Два хлопка, почти одновременных. Две реактивные гранаты ушли к целям, оставляя за собой дымные хвосты. Полсекунды полёта. Потом, вспышка. Нет, даже не вспышка. Скорее уж извержение.
Огненный шар развернулся на бетонной площадке, пожирая всё, чего касался. Воздух вспыхнул, и ударная волна прокатилась по территории, срывая палатки, расшвыривая обломки, валя людей на землю. Жар ударил в лица, и даже на расстоянии пятидесяти метров чувствовалось, как опаляет кожу, как трещат волосы, как горячий воздух обжигает гортань при вдохе.
«Турист был прав, огонь работал», — подумал Дроздов.
Когда пламя опало, через двадцать, может, тридцать секунд, которые показались вечностью, на месте, где стояли существа, осталось лишь чёрное, выжженное пятно на бетоне. Ни тел, ни обломков, ни пепла. Температура внутри облака была такова, что органическая материя, из которой состояли монстры, какой бы чужеродной она ни была, испарилась, обратилась в ничто. Даже бетон под ними оплавился, покрылся стекловидной коркой, тусклой и гладкой, как глазурь на обожжённой глиняной посуде.
Гаврилов лежал на спине в нескольких метрах от своей позиции. Ударной волной его отбросило, как щепку, и он упал удачно, на мягкую землю, поросшую травой. Уши звенели, перед глазами плыли оранжевые пятна, и во рту стоял привкус меди. Но он был жив. Рядом поднимался Иванцов, ощупывая себя, проверяя, всё ли на месте. Камуфляж на его левом рукаве тлел, и Иванцов захлопал по нему рукой, сбивая угольки.
Воздух над площадкой дрожал, как над раскалённой сковородой, и в этом дрожании, в этом мареве, Гаврилов увидел, что на месте, где стояли монстры, нет ничего. Вообще ничего. Только оплавленный бетон и жар, от которого лицо горело даже на таком расстоянии. Он засмеялся. Негромко, хрипло, со звуком лёгкой истерики, и Иванцов, услышав этот смех, посмотрел на него с пониманием и промолчал, потому что сам еле сдерживался.
Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, какая бывает после сильного взрыва, когда мир словно переводит дыхание, прежде чем вернуться к нормальному ходу вещей. Потом кто-то из бойцов выдохнул, длинно, хрипло. Другой матюгнулся.
— Всё, — произнёс Мещеряков, опуская оружие.
Руки его заметно подрагивали.
— Всё. Кажется.
Дроздов стоял, глядя на оплавленный бетон. Лицо его не изменилось. Ни облегчения, ни торжества. Только та же тяжёлая, каменная сосредоточенность.
— Доложить потери, — приказал он.
— Трое погибших, группа «Подвал», — ответил Латыпов, сверяясь с данными. — Пятеро раненых наверху. Двое тяжело, сержант Куценко и рядовой Сотников, переломы рёбер, оторванная рука. Трое легко, рваные раны, ушибы.
Дроздов кивнул.
— Раненых эвакуировать первым бортом. Территорию оцепить. Никого не подпускать к подвалу до прибытия специальной группы из Москвы.
— А контейнеры? — спросил Латыпов. — Те девять, которые ещё закрыты?
— Не трогать. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Если кто-нибудь приблизится к ним без моего разрешения, я его лично расстреляю на месте, и это не фигура речи, Тимур.
Помощник посмотрел на полковника и понял, что тот не шутит.
Латыпов отдал распоряжения и вернулся к Дроздову. Полковник стоял неподвижно, глядя на оплавленное пятно, и губы его шевелились, беззвучно, едва заметно. Капитану показалось, что полковник считает. Или молится. Или проклинает кого-то, кто семьдесят лет назад решил, что в сибирской тайге можно спрятать абсолютное зло и забыть о нём.
— Трое ребят, — произнёс Дроздов, не оборачиваясь. — Сергеев, Волков, Ким. Им сколько было?
— Сергееву двадцать восемь, товарищ полковник. Волкову двадцать четыре. Киму двадцать три.
— Двадцать три, — повторил Дроздов. — Мальчишка. У него дети были?
— Не знаю, товарищ полковник. Я уточню.
— Уточни. И чтобы семьи получили всё, что положено. И сверх того. Я сам позвоню, если понадобится.
Он замолчал. Ветер шевелил пепел на площадке, и мелкие хлопья поднимались в воздух, кружились и опускались, как чёрный снег. Где-то в тайге кукушка начала считать чьи-то годы, размеренно, бесстрастно. Её голос звучал так обыденно, так по-летнему, что от контраста с тем, что только что произошло, хотелось выть.
Вечер опустился на тайгу. Солнце ушло за деревья, и длинные тени растворились в сплошной синеве сумерек. Осветительные мачты залили территорию белым, безжалостным светом, и в этом свете обгоревшие руины, оплавленный бетон и чёрные стены здания выглядели декорацией к фильму, который никто никогда не захочет увидеть.
Дроздов сидел в командной палатке, один. Перед ним на столе лежала раскрытая папка из архива. Пожелтевшие листы, машинописный текст с водяными знаками. Он перечитывал один абзац, снова и снова, и каждый раз слова
