От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров
Арабское завоевание, будучи для римского Средиземноморья цивилизационной катастрофой, породило Запад, ставший постхалифатским отклонением римского мира, причем начавшимся с чудовищного убожества, выправлявшегося долгие столетия. Неслучайно, что эти близнецы-братья предпочли расправиться с Византией как продолжением древнего Средиземноморья.
Разумеется, такая концепция для западной историографии категорически неприемлема по чисто идеологическим причинам — она вырывает почву из-под цивилизационной идентичности Запада. А поэтому схеме Пиренна возражают, мало того — дискредитируют ее, порой по основаниям, достаточно случайным и поверхностным, прекрасно осознавая ее принципиальную правоту, но стараясь выдвинуть причины, которые позволят не менять старую схему, с «великим переселением народов», «Падением Римской Империи» и «упадочной Византией».
Для русской историографии такого идеологического ограничения не существует. Напротив, схема Пиренна для нее должна стать более естественной, стать своей, поскольку она точно позиционирует Византию, отводит надлежащее место Западному Миру, теряющему право считаться самовластным наследником Рима. Да и подъем Руси и окружавшие его исторические движения, такие как походы викингов, становятся тем самым в понятный исторический контекст.
Глава 5
Стрелка осциллографа
на вратах Царьграда
Информационная война против Византии идет вот уже тысячу лет. Но вскоре она обречена закончиться — в нее вмешалась Юлия Латынина. Всюду, куда писательница приходит со своим легонько покачивающим стрелкой осциллографом, наступает полнейшая ясность: «Точно было не так».
Как «окончательно» и «авторитетно» разъяснила Юлия Леонидовна, Византия была ничтожным и творчески импотентным государством, ее литературу никто не знает и не любит, генеалогии ее императоров никто не желает заучивать наизусть, до их личностей никому нет дела, и вообще византийцы за столетия не придумали нормальной системы наследования — «не то что на Западе», а значит, исторически ничтожны. Стало быть, мы можем быть твердо уверены в обратном.
Литературные наперстки
Текст Латыниной «Византия: идеальная катастрофа» («Новая газета» № 14 от 11 февраля 2015 г.) представляет собой смесь прямой некомпетентности, точнее, обычного у наших либеральных ксеноисториков «полузнания a La Акунин», и откровенной игры в наперстки, одурачивания читателя, завороженного потоками вранья.
«Мы до сих пор читаем «Речные заводи», написанные в Китае в XIV веке. Мы до сих пор читаем «Хейке-моногатари», чье действие происходит в XII веке. Мы читаем «Беовульфа» и «Песнь о Нибелунгах», Вольфрама фон Эшенбаха и Григория Турского... Но из византийского наследия, если ты не специалист, читать нечего. Ни великих романов, ни великих поэтов, ни великих историков».
Это заведомая неправда. В Византии были и отличные поэты, и прекрасные романы — «Дигенис Акрит» и «Александрия». Еще лучше в Византии было с новеллой и сатирой. Один из жанров византийской литературы вообще был одним из самых читаемых за всю историю человечества — это Жития Святых (даже в советское время в серии «Литературные памятники» некоторые из них удалось издать под наименованием «Византийские легенды»).
Поколения и поколения людей во всем православном мире, включая наших предков, с увлечением следили за приключениями Георгия Победоносца и его схваткой с драконом, сострадали Алексею Человеку Божию, проливали слезы умиления над покаянием блудницы Марии Египетской, заворожены были сказкой о добрых делах Святителя Николая Мирликийского. Никто из героев западной рыцарской литературы, так пленяющей Латынину, кроме разве Короля Артура, не смог так «уйти в народ», как ушли в них герои византийских житий.
Дальше авторесса совсем заговаривается — «ни великих историков». И вдруг спохватывается: количество людей, читавших Прокопия Кесарийского, Михаила Пселла и «Алексиаду» Анны Комниной, сопоставимо с количеством людей, читавших «Речные заводи» и «Историю Франков» Григория Турского.
И такой же рейтинг был бы у Никиты Хониата или Никифора Григоры, если бы их чаще и лучше издавали. Но Латыниной стирать красиво составленный эрудитский перечень откровенно лень, поэтому надо придумать срочно, как принизить тех, кого ей назовут как пример читаемых византийских авторов. И следует пассаж: «Если уж и пишет в Византии кто-то, то это кто-то ужасно высокопоставленный, а еще лучше особа царствующего дома: Анна Комнина или, в крайнем случае, Михаил Пселл. Всем остальным страшно свое суждение иметь».
Анна Комнина писала свою «Историю» в заточении после попытки поднять мятеж. Так что «особой царствующего дома» она была весьма относительной. Да и Пселл писал свою «Хронографию» — бывшую по большей части мемуарами, скорее всего, будучи уже отставником. В любом случае, пассаж Латыниной подменяет качество произведения социальным кругом автора. Столь любимый нашими либеральными авторами, которые втайне большевики, классовый подход. Они играют не в дискуссию. Они играют в наперстки: «Никаких великих историков в Византии нет. Что вы говорите? Есть? Полно? Это неправильные великие историки».
Хотя чем античные и западные историки — стратег Фукидид, сын главы Ахейского союза Полибий, сенатор Тацит, епископ из знатной семьи Григорий Турский, сеншаль Жуанвиль — менее высокопоставленные, чем, к примеру, Никита Хониат или секретарь полководца Велизария (а не императора) Прокопий? Образование вплоть до буржуазной эпохи было уделом знати и монахов, даже в свободной древней Греции литература была уделом людей из хорошей семьи, и Византия просто не была в этом смысле исключением. Исключением стали Западная Европа и Россия, где за перо, чтобы рассказать о своих приключениях, взялись простые торговцы Марко Поло и Афанасий Никитин. Но это уже следующее поколение культур.
Игра в наперсточки продолжается: «Положа руку на сердце: кто из вас помнит имя хоть одного константинопольского императора после VI века?»
Читатель всплескивает руками: ну как же, матушка, не меньше дюжины помню: Ираклия, победителя персов, еретика Константина Гноеименного, Ирину и Феодору иконопочитательниц, Феофила справедливого, но еретика, Никифора Фоку Воителя, и Иоанна Цимисхия, что сразился со Святославом, Василия Болгаробойцу — шурина нашего Владимира, Константина Мономаха, деда нашего Владимира Мономаха, хитроумного Алексия Комнина, благородного Иоанна Комнина, горделивого Мануила Комнина, коварного тирана Андроника, Палеолога Михаила, сицилийскую вечерню проплатившего...
Теряется Юлия Леонидовна от такого ответа, но быстро находится: «Положа руку на сердце: если вы помните имена Никифора Фоки или Василия Болгаробойца, то представляет ли для вас описание их жизни («Фока казнил Маврикия, Ираклий казнил Фоку») хоть долю того интереса, который представляет описание жизни Эдуарда III или Фридриха Барбароссы?»
— Не сметь думать о Болгаробойце! Не сметь! Тебе это неинтересно! О Барбароссе думай — он на Холмогорова похож с Милоновым, тоже рыжебородый. А о Болгаробойце не сметь. (Потом вкрадчиво) Ну, зачем тебе сдался этот Никифор Фока? Ну, кому он нужен? Вот Эдуард III — вон он какой, он же гламурный, у него с графиней Солсбери были шуры-муры. А этот
