От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров
Самой оригинальной критической концепцией является, пожалуй, работа американца Арчибальда Льюиса, который, приняв главный постулат Пиренна — прерывание торговли между Западом и Востоком, между Галлией и Левантом, переложил вину за это прерывание с арабов на Византию (Lewis 1951). Он утверждает, что не арабы своим пиратством сделали Средиземное море несудоходным, а сильный византийский флот, не желая усиления арабов за счет торговли с Западом, прервал связи Леванта и Галлии.
Однако Пиренн отмечает, что в Тирренское море византийцы фактически не заплывали. Им там просто не на что было опереться. Даже южноитальянские города вели себя по отношению к грекам нелояльно. При этом нет никаких оснований считать, что западносредиземноморская торговля, которой византийцы не могли помешать, особо процветала. Может быть, ее состояние было и лучше, чем у левантийской, но она тоже коллапсировала.
Фернан Бродель в своей работе «Что такое Франция», признавая огромный вклад Пиренна в разработку истории Средиземноморья I тысячелетия, однако, пытается избежать пиренновского катастрофизма, уведя вопрос в сторону своей любимой «длительной временной протяженности» (Бродель 1995: 91–93). Для него все I тысячелетие Галлии и Средиземноморья — период плохой и все ухудшающейся конъюнктуры, прямая нисходящая линия от 150 к 950 году. Здесь очевидно броделевское великолепное презренье к историческому событию как чему-то несущественному.
Ссылаясь на книгу Элиаса Эштора (Ashtor 1976), Бродель утверждает, что «когда мусульмане завладели Средиземным морем, активная деятельность на нем уже завершилась, море было полупустым, мертвым для всех обитателей его побережья». Нет ли тут своего рода софистики? Где грань между «полупустым» и полным? Полупустой стакан все еще полуполон. Полупустое море все еще полно. Арабы сделали его пустым.
Броделя, в известном смысле, опровергает сам Бродель. Для его знаменитой работы «Средиземное море и Средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» именно «пиренновское» членение Средиземноморья по цивилизационной границе христианства и ислама является базовым. Все так или иначе вертится вокруг противостояния двух миров, вынужденных тесниться на развалинах одного древнего мира-экономики и не могущих найти гармоничную схему взаимодействия, напротив — обреченных на разрыв.
Но эта схема является результатом «пиренновской» революции в Средиземноморье, принесенной арабским нашествием. До этого разрыва биполярная схема Броделя просто не работала бы. Конъюнктура Средиземноморья могла быть сколь угодно неблагоприятной, потом улучшиться, но она не создала бы качественного разрыва двух средиземноморских миров.
Рюрик в мире эмпориев
Немало критических замечаний касалось и пиренновского тезиса о замкнутой натуральной экономике, ставшей центральной чертой каролингской эпохи. В 1939 году шведский нумизмат Стуре Болин сделал открытие, которое, казалось, решительно пиренновский тезис подрывало — каролингский динарий был копией Аббасидского, а затем Саманидского дирхема. Вес двух монет коррелирует между собой, в период между 825 и 850 гг. составляя 1,7 граммов серебра.
Из этого открытия выросла в конечном счете масштабная переоценка торговли каролингской эпохи, в книге Ричарда Ходжеса «Экономика темных веков» (Hodges 1982), где была заявлена нашумевшая теория эмпориев.
Согласно этой теории, дальнюю торговлю в Римской Империи обрушили все-таки варвары, но к середине VII века она стабилизировалась. Однако затем короли или племенные элиты варваризованной Европы решили искусственно ограничить доступ широких слоев к импортам, поддерживая свой престиж за счет монополии на них (знакомая картина, не правда ли?). Дальняя торговля Запада была переведена в сети эмпориев, неукрепленных торгово-ремесленных поселений, которые позволяли контролировать всю дальнюю торговлю, в то время как локальная торговля по сути умерла.
В последнее время теория Ходжеса подвергается серьезной критике — указывают и на большую степень связанности эмпориев с местным производством и торговлей, их большую органичность для западноевропейской жизни этой эпохи, чем предусматривает теория монополизации (Sherman 2012). Однако существенно другое.
Все знаменитые эмпории, на материале которых строилась модель, относятся к балтийско-североморскому району — это Дорестад, Хамвик, Квентовик, Бирка, Ладога/Альдейгьюборг. То, что Ладога была своеобразными воротами саманидских дирхемов в северную Европу — факт, после работ Томаса Нунена сомнений ни у кого не вызывающий (Noonan 1998).
Аргумент Пиренна, возражение Болина и теория Ходжеса, таким образом, совершенно корректно объединяются в главном. Прерывание прямых контактов между Западом и Востоком по Средиземному морю (были ли за него ответственны одни арабы, или, допустим частичную правоту Льюиса, и арабы, и византийцы) привело не к полному исчезновению торговли и цивилизации на Западе, а к перестройке системы торговых коммуникаций на специфическую дальнюю обходную торговлю через северные моря и русские реки, коммуникативными «хабами» которой были эмпории. Походы викингов также были не разрушением, а перехватом этих коммуникаций в интересах энергичной группы пиратов-эксплуататоров.
Именно эта усложненная и удаленная торговля и заставляла Каролингов держать валютный паритет с отдаленной Персией. Вспомним и отмеченную нами выше загадочную дугу: Нидерланды-Русь-Византия-Восток. Похоже, мы ненароком нашли прагматический источник ее возникновения, что еще раз подтверждает неслучайность появления в русской истории такого персонажа, как Рюрик. (О прочных и многосторонних связях Рюрика как властителя Фрисландии см: Горский 2018: 35–45; см. также общий обзор «рюриковской проблемы»: Губарев 2019).
Воздержимся пока от более решительных выводов, но не было ли появление в Ладоге владетеля Фрисландии, родственно связанного с Каролингами, не столько плодом поиска славянскими и финскими племенами «путей политогенеза», и уж тем более не «набегом викингов» с целью установления дани, а частью планомерной работы по созданию единой торговой (или, если угодно, торгово-пиратской) сети, нити которой должны были протянуться (и протянутся) от Фрисландии до Ирана через русские реки?
Впрочем, встреча этого «плетения торговых сетей» и славянского политогенеза тоже вряд ли была случайной. Политическая, военная, торговая и пиратская активность Руси в IX–X вв. на пространстве от Бердаа до Дорестада предстает все более осмысленной и целесообразной.
Неполиткорректная теория
Современные представления подтверждают центральный и наиболее значимый для нас тезис Пиренна. Катастрофа, связанная с арабским нашествием, прекратила существование внутреннего Большого Средиземноморья и привела к сдвигу центра тяжести Европы на Север, что, в свою очередь, привело к становлению Запада и Северо-Востока, вызвало к жизни и феномен Руси, и походы викингов, и изменение границ Европы в целом. Это ядро пиренновского аргумента, которое вряд ли возможно «обойти».
Точнее, этот «обход» совершается скорее по идеологизированным мотивам. Признавать, что именно арабское вторжение привело к цивилизационному расколу и деградации Средиземноморья, считается сегодня особенно неполиткорректным. Но еще более неполиткорректным оказывается своеобразный византиноцентризм Пиренна, его убеждение, что, не будь арабского фактора, Европа первого тысячелетия нашей эры была бы своего рода «Большой Византией». Западу в
