Брак по расчету. Наследник для Айсберга - Лена Харт

плещется ужас.

— Да, баллистика подтверждает именно эту версию. Но Ярослав хоть и не дозвонился до исполнителей, зато дозвонился до своего дружка в полиции — следователя Синицына, который подстроил всё так, чтобы прибыть на место первым. Когда Синицын нашёл вашего отца мёртвым, он понял: чтобы скрыть причастность Ярослава, есть только один выход — убрать свидетелей. Он включил сигнализацию, сообщил коллегам, что только что подъехал, а потом застрелил Ковалёва и Ярового якобы в целях самообороны. Идеальное прикрытие.

Лина молча смотрит на меня, приоткрыв рот, а Яна тихо присвистывает.

— И откуда у твоей хакерши такие сведения? Ты уверен, что им можно доверять?

— Её методы меня не волнуют. Но да, информация железная. Я видел распечатки звонков между Синицыным и Ярославом в день убийства. Четыре звонка за час. Как раз в то время, когда убили вашего отца.

Яна наклоняется вперёд, не отпуская руку сестры.

— И что теперь? Ярослава арестуют? Или этого Синицына?

— К сожалению, прямых улик против Ярослава, чтобы обвинить его в организации, нет. Ковалёв и Яровой мертвы. Следователя Синицына убили лет семь назад. По иронии судьбы, застрелили при исполнении, во время другого ограбления. А те люди, которым был должен Ярослав… они точно не пойдут на сотрудничество с полицией, рискуя всем своим рэкетирским бизнесом.

— Блин, — бормочет Руслан.

— Вот именно, — зло выдыхает Яна.

— Значит, Ярослав расплатился с этими ублюдками деньгами нашей семьи, как только получил наследство и стал директором холдинга? — спрашивает Лина еле слышно.

Киваю.

— Знаешь, а меня это даже не удивляет, — Яна качает головой, её курносый носик морщится от отвращения. Но меня волнует не она.

Вся гамма эмоций проносится на лице моей девочки.

Шок.

Гнев.

Предательство.

Её ресницы трепещут, влажные от слёз, которые она из последних сил сдерживает. Вилка со звоном падает из её ослабевших пальцев на тарелку, и в следующую секунду Лина выбегает из столовой.

Мы с Русланом и Яной обмениваемся тревожными взглядами.

— Я пойду к ней, — говорит Яна.

Качаю головой, уже отодвигая свой стул.

— Ешь десерт. Я сам.

Яна мерит меня изучающим взглядом, словно решая, можно ли доверить мне её сестру в таком состоянии, но через мгновение молча кивает.

Нахожу я её в спальне. Она сидит на краю кровати и смотрит в пустоту. Дверь приоткрыта, но я всё равно стучу. Лина вздрагивает и торопливо смахивает слёзы.

— Кажется, в последнее время я только и делаю, что реву, — она криво усмехается. — Ты, наверное, устал от моих слёз.

Сажусь рядом и касаюсь её плеча своим.

— Хотел бы я, чтобы ты не была так строга к себе, mi corazón.

Лина шмыгает носом.

— Я знаю, это больно. Но решил, что вы обе заслуживаете знать правду.

Лина поджимает губы, втягивая воздух.

— Похоже, правда всегда ранит сильнее всего.

Убираю тёмную прядь с её лица, заправляя за ухо.

— Не всегда.

Она поворачивается ко мне, её зелёно-карие глаза блестят от слёз.

— Нет, ты прав. Ложь ранит гораздо сильнее. Особенно та, что въедается в тебя так глубоко, что становится твоей сутью. Определяет, кто ты есть. Влияет на каждый твой поступок.

Беру её ладонь в свою, переплетая наши пальцы.

— Он заставил меня поверить, что папа погиб из-за меня. Мне было тринадцать, Кирилл, а он внушил мне, что это я во всём виновата, — её тело содрогается от беззвучных рыданий.

Сжимаю её руку крепче, едва сдерживаясь, чтобы не пообещать прямо сейчас поехать и «решить вопрос» с Ярославом раз и навсегда.

Это подождёт.

Сейчас ей нужно выплеснуть всю ту боль, что гноилась в ней годами.

— Он напоминал мне об этом каждый божий день. Поэтому я не могла разорвать с ним связь. Поэтому соглашалась на все его идиотские авантюры. Каждый мой выбор после той ночи был продиктован мыслью, что я виновна в смерти отца.

Лина грубо вытирает щёку свободной рукой, и её взгляд становится жёстким, как сталь.

— Я ненавижу его, Кирилл. Блядь, как же я его ненавижу!

И я его ненавижу.

— Тебе больше никогда не придётся его видеть, Лина. Если захочешь, мы оборвём все связи с ним и с твоей матерью. Или ты можешь отомстить им, отобрав всё, что у них есть. Скажи, чего ты хочешь, и я это сделаю.

От её взгляда у меня бешено колотится сердце, а в паху разгорается пожар. Член каменеет в джинсах.

— Ты ведь и правда сделаешь… — на её губах появляется слабая, измученная улыбка.

Сделаю для тебя всё, что угодно.

— Тебе нужно лишь попросить.

— Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Мне не нужен этот грех на душе. Карма их сама настигнет. Но я хочу оборвать все связи. Хочу, чтобы моё имя вычеркнули отовсюду, что связано с холдингом. Это возможно? Чтобы мне больше никогда не пришлось иметь с ними дела?

Хмурюсь.

Холдинг Рождественских — это наследие её отца. И пусть Ярослав семнадцать лет высасывал из компании все соки, её ещё можно спасти.

— Ты уверена? Я могу убрать Ярослава с поста гендиректора, мы назначим временного управляющего…

— Нет, — она качает головой. — Я устала, Кирилл. Я просто хочу уйти. От всего.

Даже от меня?

Мысль обжигает ледяным страхом, но я не смею спросить.

Что, если она ответит «да»?

— Тогда я всё устрою.

Её глаза снова блестят, и она тихо вздыхает.

— Спасибо, что ты такой… хороший.

Лина прижимается ко мне, и я обнимаю её, зарываясь лицом в её волосы.

Хороший.

Меня никогда так не называли. Безжалостный, хладнокровный, жестокий — да. Мне всегда плевать, что обо мне думают, и это работает.

Так почему сейчас слова этой хрупкой девушки заставляют меня отчаянно хотеть стать тем, кем она меня видит?

Глава 65

Кирилл

Теряю голову, когда она засыпает у меня на груди. Её пухлые губы, чуть приоткрытые во сне, зовут к поцелую. Её ресницы отбрасывают длинные тени на щеки, а милый курносый носик смешно морщится, когда ей что-то снится.

Вернувшись сегодня с работы, я снова застал её здесь, свернувшуюся калачиком на моём диване. Теперь каждый сантиметр этого пентхауса пропитан ею. Лёгкий, едва уловимый шлейф её духов в воздухе. Её книги на кухонной столешнице, любимый йогурт в холодильнике, стопка глянцевых журналов на кофейном столике.

Даже моя спальня, священное место, куда она не заходила уже несколько месяцев, хранит призраков прошлого. И теперь, когда она так близко, воспоминания о наших ночах в этой постели стали невыносимо яркими, почти осязаемыми.

Всего три ночи.

Три ночи — и