Брак по расчету. Наследник для Айсберга - Лена Харт
— Тогда я выкуплю для нас весь ресторан.
На ее губах наконец-то мелькает тень настоящей улыбки.
— В этом весь ты, Кирилл Князев.
— Я просто хочу, чтобы ты улыбалась, Корасон. Скажи, что для этого нужно сделать.
Лина закусывает губу, словно взвешивает что-то невероятно важное.
— Еда — это всегда хорошая идея. Но, думаю, доставка подойдет больше.
— Доставка заставит тебя улыбнуться?
— Не просто доставка. Пицца с пепперони из той самой пиццерии и еще… — она снова терзает зубами свою пухлую нижнюю губу.
— И еще?
— Старый фильм, на диване? И ты рядом, но ты будешь смотреть его, а не работать? — она морщится, будто просит о чем-то невозможном, хотя на самом деле это ничтожно мало.
В голове мгновенно вспыхивает до одури желанная картинка: мы на диване, она прижимается ко мне под одним пледом. От одной только мысли об этом в паху предательски тяжелеет.
— Это все, чего ты хочешь сегодня вечером?
Лина снова прикусывает губу.
— Больше всего на свете.
И я чувствую то же самое. Обниматься на диване и есть жирную пиццу — совсем не в моем стиле. Но с ней… с ней это звучит как рай на земле.
— Мне нужно ответить на пару писем и сходить в душ. Закажешь?
Ее глаза вспыхивают, и на полных розовых губах появляется та самая, настоящая улыбка.
— И фильм выбираю я?
Картинно закатываю глаза, но внутри все ликует. Я соглашусь на что угодно, лишь бы она была рядом.
— Раз уж ты настаиваешь…
* * *
Мое сердце колотится как бешеное, пока я вытираюсь полотенцем после душа.
Мы остаемся дома, будем есть пиццу на диване — так почему я чувствую себя пятнадцатилетним подростком перед первым свиданием?
Последний раз я так нервничал, когда приглашал в кино королеву школы. Она согласилась, не дослушав до конца, и с тех пор ни одна женщина не могла выбить меня из колеи.
До сегодняшнего дня.
Иду по коридору на звук ее голоса.
Она все еще заказывает еду?
Нет, в воздухе уже витает аромат пиццы. Но потом я слышу второй голос — до боли знакомый — и мое сердце летит куда-то в пропасть.
Какого дьявола здесь делает Тимур?
Заставляю себя войти на кухню и застываю. Они стоят в обнимку. Заметив меня, они размыкают объятия, и я вижу, как в глазах Лины блестят слезы.
— Тимур вернулся раньше, — говорит она дрожащим голосом.
Он резко разворачивается ко мне, его взгляд становится жестким.
— Да. Спасибо, что присмотрел за моей девочкой. Теперь я сам о ней позабочусь.
Медленно облизываю пересохшие губы, не сводя с них глаз.
Моей.
Она моя девочка.
По крайней мере, я так думал. Но она так счастлива его видеть. Может, он и есть тот, кто ей нужен. В конце концов, за меня она вышла замуж из чувства долга.
Не более.
Лина сказала, что хочет порвать с прошлым. И я не могу отделаться от мысли, что я — часть этого прошлого.
— Он принес пиццу, — кивает Алина на коробку на столе.
— Отлично. Можете забрать ее с собой, когда будете уходить, — слова даются мне с трудом, я буквально выдавливаю их сквозь стиснутые зубы.
Ее лицо на миг застывает, превращаясь в маску боли, и мне хочется врезать самому себе, а потом вышвырнуть Тимура из моего дома. Но проклятая гордость не позволяет.
— Тогда… я, наверное, пойду соберу вещи, — тихо произносит она.
Молчу.
Вместо ответа сверлю взглядом Тимура — человека, который только что разрушил мой вечер и, возможно, всю мою жизнь.
Лина бесшумно уходит.
Тимур упирается ладонями в столешницу, его губы сжаты в тонкую линию.
— Знаешь, я всегда тебя уважал. Считал крутым, умным парнем, которому плевать на чужое мнение. Но теперь… — он качает головой. — Теперь я, кажется, тебя раскусил.
— О чем ты говоришь?
Он облизывает губы, бросает взгляд в сторону двери, потом снова на меня.
— Она — лучшее, что с тобой случалось, Кирилл. И ты, твою мать, это знаешь.
Сжимаю кулаки.
— Не думай, что знаешь, о чем я думаю, Тимур.
— О, я и не пытаюсь, — он криво усмехается, садится на барный стул, снимает кепку и проводит рукой по волосам. — Знаешь, она всегда обожала животных. Каждый праздник, с тех пор как научилась говорить, умоляла отца подарить ей собаку. Когда ей исполнилось тринадцать, за пару месяцев до его гибели, он наконец сдался.
На фиг он мне это рассказывает?
— Но Лина не захотела щенка. Нет. Она потащила отца в приют. И выбрала там самого старого, самого убогого пса, какого только можно вообразить. С седой мордой и одним глазом. Но она уперлась — это ее собака.
Тимур делает паузу, его пальцы нервно сжимают кепку.
— Ее мать, может, и бессердечная сука, но Леонид в детях души не чаял. Он не хотел, чтобы его малышка привязывалась к псу, которому осталось жить всего ничего. Он попытался ей объяснить, что собака проживет от силы пару лет. Знаешь, что она ответила?
С трудом сдерживаю вздох.
— Нет.
— Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Пап, мы можем взять щенка, и он может заболеть или попасть под машину. Любовь не смотрит на время. Она просто берет свое счастье, пока есть возможность». Он купил ей этого пса в тот же день. Она назвала его Флип, и он был ее лучшим другом три года. Он умер через несколько дней после ее шестнадцатилетия, и она была раздавлена. Мать твердила, что она дура, раз привязалась к тому, кто был обречен с самого начала. Но этот пес дал ей столько счастья, сколько не измерить ничем. И я знаю точно: даже если бы она знала, что у них всего три месяца, она бы все равно его выбрала.
В горле встает ком. Когда я наконец заговариваю, голос звучит хрипло и надломленно.
— Трогательная история.
Тимур резко качает головой, усмехаясь.
— Дело в том, Кирилл, что никто из нас не знает, что будет завтра. Надо хвататься за каждую кроху счастья. Жить моментом. Если между вами все кончено — отпусти. Все когда-нибудь умирает. Но намеренно убивать что-то живое из страха, что оно когда-нибудь умрет само, — это чистое безумие.
Он встает и смотрит на меня в упор.
— И если ты рвешь с ней только потому, что боишься, что однажды тебе будет больно…
Резкий выдох.
Кривая ухмылка.
— Тогда, при всем твоем уме и стальной хватке, ты самый большой идиот, которого я знаю.
Тимур выходит, оставляя меня одного
