Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина
– Завидуешь? Зря… – вырвалось у меня.
Она фыркнула:
– Мама вчера вдруг заявила: «Не жили хорошо, нечего и начинать». А я хочу начинать. Хочу, чтобы все было… как в кино. Как на Западе.
Слово «Запад» прозвучало у нее как заклинание.
– Лена, – медленно повернулась я к ней. – Мы же с тобой уже обсуждали это… Как ты представляешь себе тот самый «Запад»? Что конкретно ты видишь?
Ее глаза загорелись:
– Я тебе уже говорила что. Вижу свободу! Вижу красивые машины, витрины, полные товаров… Где можно зайти в магазин и купить не то, что «выбросили», а то, что правда хочешь!
Она смотрела на меня с растущим раздражением.
– А на какие шиши ты купишь то, что хочешь? Откуда у тебя вдруг возьмутся средства на все эти прекрасные товары? – усмехнулась я. – Ты описываешь красивую картинку, но словно не понимаешь, что за ней стоит. Даже там, если у тебя будет мало денег, ты купишь самые дешевые и самые простые товары. И по минимуму!
– Откуда у меня возьмутся средства? – высоко подняла брови Лена-прошлая. – А я кредит возьму, вот откуда! А то я не знаю, откуда у них деньги берутся… Там, за границей, это нормально – брать кредиты и не переживать из-за того, что сию минуту кошелек пуст.
– Кредиты? – Меня будто током ударило от этого слова, и я не сдержала горькой усмешки. – А ты не думала, что кредиты потом придется отдавать, причем с процентами, так что ты вернешь банку куда больше, чем взяла у него? Это тебе не покупка в рассрочку, как у нас, под полпроцента, ну максимум под два… Не беспроцентная ссуда от профсоюза! Лена, ты хоть «Незнайку на Луне» в детстве читала?
Она смотрела на меня, ничего не понимая:
– Ну читала… А при чем тут сказка о Незнайке?
– Это далеко не сказка. Это простой и понятный рассказ о том, что такое капитализм. Николай Носов еще в шестьдесят четвертом году описал технологию акций и кредитов. Поведал о том, как человек, взявший в долг, уже не может остановиться, обрастает новыми обязательствами и только о том и думает, как вырваться из кабалы. Носов показал общество, где всем правят деньги, где богатые верховодят. Он все это так подробно описал затем, чтобы мы, дети, поняли, что скрывается за глянцевой витриной «сладкой жизни». Жаль, что многие его не поняли, потом были бы умнее, – с горечью добавила я. Но Лена-прошлая не обратила внимания на это мое «потом».
– А вообще, тебе легко рассуждать! – выпалила она с азартом. – Ты всего добилась, тебе кучу денег отвалили за твое творчество, у тебя муж… Да-да, я в курсе, какие перспективы теперь перед Артуром… Тебе легко говорить про какую-то там «уверенность», когда у тебя все есть!
Во мне что-то екнуло. Какое все горькое и знакомое. Лена-прошлая смотрела на меня с вызовом, а я видела за ее запальчивостью ту самую юную веру в сказку, которую сама когда-то лелеяла и которая в итоге обернулась горьким похмельем девяностых.
– Легко? – тихо переспросила я. Мои пальцы сами собой сомкнулись в замок. – Лена, а ты не задумывалась, почему весь мир до сих пор смотрит на нас с таким страхом и интересом? Не из-за ракет же одних?
Она молчала, сбитая с толку этим поворотом. Я продолжила:
– Потому что здесь впервые за всю историю человечества попробовали построить настоящее справедливое общество. Не в книгах, не в мечтах – на практике. Да, не все идеально. Но до этого никто и близко не подбирался к тому, что построено здесь! – Голос мой дрогнул от нахлынувших чувств. – Чего тебе не хватает? У тебя есть мама и Коля. У тебя есть уверенность в завтрашнем дне. Это – роскошь. Та роскошь, которую не купишь ни за какие деньги.
Она покачала головой, в ее глазах читалось непробиваемое упрямство.
– Я хочу, чтобы наша с Колей жизнь была не хуже твоей с Артуром. Хочу, чтобы лучше. – Она помолчала. – Знаешь, в октябре ездили с однокурсниками в ГДР… Там было празднование – тридцатилетие… как это правильно? А, тридцатилетие образования Германской Демократической Республики. Мы смотрели парад Национальной народной армии – на Карл-Маркс-аллее… Да, как же там люди хорошо живут! И это ГДР, я уж молчу про ФРГ! И мне один человек сказал… Знаешь, что он мне сказал?.. – Она понизила голос. – Только это между нами, ладно? Он сказал, что Берлинская стена должна рухнуть рано или поздно!
– О, и ты всерьез уверена, что именно там, за стенами, и прячется настоящая свобода? – в отчаянии развела я руками.
Мой двойник фыркнула, задрала нос и молча вышла из комнаты. Она была… нет, не глупой, но упрямой, что ли.
Я в юности слышала только то, что хотела.
Утром тридцать первого декабря я проснулась от запахов, несущихся с кухни.
Раиса готовила угощения к новогоднему столу.
Пахло вареной картошкой и морковкой для оливье, а еще целым калейдоскопом ароматов – готовилось все то, без чего этот праздник был немыслим.
…В будущем люди могли заказать себе на новогодний ужин что угодно, все зависело от суммы на карточке, – хоть лобстеров попроси себе подать на стол, хоть фуа-гра. Можно в Вену поехать, заказать себе там знаменитый торт «Захер». Или рвануть на Лазурный Берег, съесть только что выловленного и приготовленного на гриле тунца.
Продавцы во всем мире ставили елки в городах чуть не с октября, пытаясь выжать из новогодней атмосферы максимум, чтобы вызвать заранее предпраздничную лихорадку, продать больше товаров. Люди будущего пресытились, потеряли ощущение праздника.
Все приелось – и суши, и пицца, и любая доставка из кафе.
Потому-то многие и стали снова ловить утраченное ощущение праздника – через оливье, селедку под шубой, холодец, заливную рыбу…
Все эти блюда готовили только к Новому году, это был уже ритуал. Как куличи на Пасху, блины на Масленицу… Или попкорн в кино, шашлыки на даче…
А мандарины зимой были почему-то особенно вкусны. Есть их летом казалось кощунством, вызывало стойкий когнитивный диссонанс… Варить холодец в середине лета тоже нет смысла, проще купить готовый, если приспичило. А вот приготовить холодец к новогодним праздникам собственноручно – это уже священнодействие.
Разумеется, никто не требовал обязательного соблюдения ритуалов – я, например, в двадцатые годы двадцать первого века к Новому году ничего не готовила вообще и даже шампанского не пила. Разве что мандарины на блюде у меня всегда лежали.
…Но предаваться «воспоминаниям о будущем» мне
