Развод без правил - Вера Главная
Вдали послышался вой сирен. Нарастающий, пронзительный. Полиция. Скорая. Они успели. Почти успели. Но Виктор угасал на глазах. Пятно на рубашке перестало расти — дурной знак. Давление падает. Сердце останавливается.
— Держись, — я сжала его руку двумя руками, пытаясь передать ему свое тепло, свою ярость, свою жажду жизни. — Только держись. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня! Смотри на меня, Виктор!
Его веки опустились. Рука в моей ладони обмякла, став тяжелой и чужой. Тишина леса накрыла нас окончательно, и в этой тишине я услышала, как внутри меня что-то оборвалось. Струна, натянутая до предела, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту.
— Нет... — прошептала я, тряся его за плечи. — Нет, нет, нет! Витя!
Медики из спецбригады охраны, подбежавшие первыми, уже рвали на нем рубашку, прикладывали какие-то датчики, вкалывали адреналин прямо через ткань брюк. Я видела их напряженные лица, слышала отрывистые команды: «Нитевидный!», «Готовьте дефибриллятор!», «Грузим, быстро!», но все это долетало до меня словно сквозь толщу воды.
Я сидела в грязи, посреди трупов и гильз, сжимая руку мужчины, который только что отдал за меня жизнь, и понимала одну страшную, необратимую вещь: я больше никогда не буду прежней Ириной Яровой. Той принципиальной, независимой стервы больше нет. Она умерла здесь, на сорок четвертом километре, вместе с Глинским. А та, что осталась... Она навсегда принадлежит этому человеку. Живому или мертвому.
Меня подхватили, повели к машине реанимации, куда уже грузили носилки с Виктором. Я шла, не чувствуя ног, не замечая холода, не замечая ничего, кроме бледного профиля Аксенова под маской кислородного аппарата.
Двери скорой захлопнулись, отрезая нас от ночного кошмара, но самый страшный бой был еще впереди.
Внутри реанимобиля пахло смесью спирта, дешевого пластика и того особого, металлического запаха крови. Сирена выла над головой, словно раненое животное, заглушая мои собственные мысли. Но она не могла заглушить тот монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора, отсчитывающего последние секунды жизни человека, которого я приговорила к расстрелу своей глупостью.
Машину трясло на ухабах. Каждая кочка отзывалась во мне физической болью, будто это мои внутренности перемалывали в мясорубке, а не подвеску автомобиля.
Я сидела на узкой откидной скамье, вжавшись в угол, и не могла оторвать взгляда от Виктора. Он лежал на носилках — огромный, неестественно бледный, с разорванной на груди рубашкой, обнажающей влажную от пота и крови кожу. Грозный тиран, хозяин жизни, мой персональный тюремщик и мой спаситель теперь выглядел сломанной куклой.
Куда делась его стальная уверенность? Где тот ледяной взгляд, от которого хотелось спрятаться под стол? Осталась только серая маска, заострившиеся черты лица и синева вокруг рта.
— Давление шестьдесят на сорок! — крикнул врач, молодой парень с безумными глазами, нависая над Аксеновым. — Пульс нитевидный! Адреналин, куб, внутривенно, быстро!
Медсестра, женщина с каменным лицом, привыкшая видеть, как обрываются жизни, вонзила иглу в вену на его сгибе локтя.
Я дернулась, словно укололи меня. Моя рука потянулась к нему, но замерла в воздухе. Я боялась коснуться. Боялась, что мое прикосновение станет тем последним граммом на чаше весов, который утянет его в небытие.
Мои ладони испачкались в земле, чужой крови, пороховой гари. Я была ходячей уликой, преступной халатностью, воплощенным форс-мажором, разрушившим его идеальную систему защиты.
— Дыши, — шептала я, и губы не слушались, пересохшие, разбитые в кровь. — Аксенов, я запрещаю тебе умирать. Слышишь? Это нарушение договора! Ты обещал мне безопасность, а сам... Ты не имеешь права расторгать сделку в одностороннем порядке!
Монитор вдруг изменил тональность. Ритмичный писк сбился, задрожал, превратился в хаотичную дробь, а затем — в протяжный, пронзительный вой. Прямая линия. Зеленая черта, перечеркивающая будущее.
Глава 40
Этот звук ударил меня сильнее, чем пуля. Мир схлопнулся. Исчезли стены машины, исчезла дорога, исчезло само время. Осталась только эта зеленая полоса и осознание конца.
— Остановка! — рявкнул врач. — Асистолия! Заряжай двести! Всем отойти!
— Нет! — мой крик сорвал голосовые связки. Я бросилась к носилкам, забыв про страх, забыв про правила. — Не смей! Витя! Не уходи!
Сильная рука медсестры отшвырнула меня назад, к стене. Я ударилась затылком о шкафчик с медикаментами, но боли не почувствовала. Она расползалась в груди. Там, где мое собственное сердце пыталось разорваться на части, чтобы отдать свою энергию ему.
— Не мешать! — прорычала медсестра, ее глаза метали молнии. — Хотите, чтобы он выжил? Сидите тихо!
Врач прижал «утюги» дефибриллятора к груди Виктора. Тело Аксенова выгнулось дугой, словно через него пропустили молнию, и с глухим стуком опало обратно на носилки.
Звук мертвого тела, ударяющегося о кушетку — самый страшный из тех, что я когда-либо слышала. Страшнее выстрелов. Страшнее угроз Глинского.
Я смотрела на монитор. Прямая линия. Ничего. Ни единого всплеска.
— Еще раз! Триста! Разряд!
Снова удар. Снова тело подбрасывает чудовищная сила электричества. И снова тишина, разрезаемая лишь воем сирены и писком прибора.
Я сползла по стенке на грязный пол, закрывая рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Слезы текли по лицу сплошным потоком, смешиваясь с грязью, разъедая ссадины.
Я молилась.
Я, циничный адвокат, верящий только в факты, прецеденты и силу закона, сейчас молилась всем богам, которых знала.
Я была готова подписать любой контракт, с дьяволом, с судьбой, с кем угодно. Заберите все. Заберите карьеру, заберите свободу, заприте меня в его проклятом «умном доме» на веки вечные. Только верните его.
— Ты не можешь так поступить, — шептала я в пол, захлебываясь истерикой. — Ты же все контролируешь. Ты же Аксенов. Ты не можешь проиграть какой-то жалкой пуле. Вставай! Вставай, черт бы тебя побрал!
В голове вспышкой пронеслось воспоминание: бассейн, вода, его сильное тело, его губы на моих губах. Тогда я испугалась и сбежала. Я назвала это насилием, принуждением.
Какой же дурой я была! Я боролась с ним, отстаивая жалкие границы, свою драгоценную независимость, не понимая, что единственное место, где я была по-настоящему живой — это рядом с ним.
Он не запирал меня. Он строил крепость, чтобы защитить от таких, как Глинский. А я открыла ворота врагу.
— Витя... — я подняла голову, глядя на его неподвижное лицо. — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, ненормальный ты деспот. Пожалуйста, вернись. Я не смогу жить с твоей кровью на руках. Это пожизненное заключение, Витя. Ты же не хочешь, чтобы я страдала? Ты же, по-своему, заботился обо мне?
Врач уже не кричал. Он работал молча, яростно, делая непрямой массаж сердца. Я видела, как прогибается грудная клетка Виктора под
