Развод без правил - Вера Главная
Он перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было того наигранного джентльменства, с которым он подсаживал меня в машину на трассе. Там царила только черная, липкая ненависть.
— Я долго ждал, Витя, — прошипел он, и улыбка, скривившая его губы, была похожа на оскал черепа. — Я следил. Я ждал, когда ты ошибешься. Когда позволишь себе слабость. Твой сынок, Сережа... Тьфу, размазня. Об него даже руки марать противно. Дерьмо, а не мужик. Да и не принято у нас детей трогать. Кодекс, мать его... Но вот она...
Он шагнул ко мне. Дуло пистолета уставилось мне прямо в переносицу. Я замерла. Время остановилось.
Глава 39
Я видела темный зрачок смерти, который смотрел на меня в упор. Чувствовала запах оружейного масла. Сердце пропустило удар, потом еще один, и замерло где-то в горле.
— Она тебе нравится, да? — ласково спросил Глинский, не сводя с меня глаз. — Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты готов сдохнуть ради нее. Значит, она того стоит. Значит, если я заберу ее у тебя... Это будет больнее, чем пуля.
— Не делай этого, Петр, — голос Виктора изменился. В нем исчезла сталь, появилась глухая, вибрирующая угроза. — Если хоть волос упадет с ее головы, я достану тебя из-под земли. Я вырежу весь твой род до седьмого колена.
— А ты не успеешь, — рассмеялся Глинский. — Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть, как гаснет свет в ее глазах. Как тогда, в девяносто восьмом, я смотрел, как Лиза садится в твою машину. Око за око, Аксенов. Око за око.
Его палец побелел на спусковом крючке. Я увидела это движение — крошечное сокращение мышцы, отделяющее бытие от небытия. Мозг не успел послать команду телу. Я не могла ни закричать, ни закрыть глаза. Я просто стояла, парализованная ужасом, глядя в лицо своей смерти.
Выстрел разорвал реальность.
Но боли не было.
В то долю секунды, когда палец Глинского нажал на спуск, тень метнулась с периферии моего зрения.
Виктор. Он не побежал к Петру. Он не попытался выбить оружие. Он сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации — он прыгнул. Прыгнул поперек траектории полета пули, закрывая меня собой.
Глухой, влажный звук удара свинца о живую плоть прозвучал страшнее самого выстрела. Виктора дернуло в воздухе, словно невидимая кувалда ударила его в грудь. Тело по инерции врезалось в меня, сбивая с ног, накрывая тяжелым, теплым коконом. Мы рухнули в грязь, сплетаясь в единый клубок.
— А-а-а! — мой крик, дикий, животный, наконец вырвался наружу, раздирая гортань.
И тут ад разверзся.
Лес вокруг нас взорвался огнем. Охрана Виктора, которая, как оказалось, никуда не ушла, а просто растворилась в тенях, ожидая малейшей ошибки Глинского, открыла шквальный огонь. Воздух наполнился свистом пуль, треском ломаемых веток и криками.
Я лежала под Виктором, чувствуя, как его тяжесть придавливает меня к стылой земле.
Он не двигался. Я чувствовала его тепло и запах — дорогой парфюм, смешанный теперь с резким, металлическим запахом свежей крови. Горячая жидкость толчками выплескивалась из него, пропитывая мою блузку, обжигая кожу.
— Витя! — взвыла я, пытаясь выбраться из-под него, но он был слишком тяжелым. — Витя, нет! Не смей!
Где-то рядом, сквозь грохот пальбы, я услышала булькающий хрип.
Глинский. Я повернула голову, не в силах оторвать щеку от мокрой земли.
Петр лежал в двух шагах от нас. Его тело билось в конвульсиях. Дорогое пальто превратилось в решето. Из горла хлестала черная пена. Он смотрел в небо остекленевшими глазами, в которых застыло удивление. Он умер, так и не поняв, что в этой партии он был обречен с самого начала.
Стрельба стихла так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием и стонами умирающих охранников Петра где-то у машин.
Я с нечеловеческим усилием вывернулась из-под тела Аксенова и перевернула его на спину. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, осветил его лицо.
Белое, как мел. Глаза закрыты. На груди, там, где распахнулось пальто, на белоснежной рубашке расплывалось огромное, пульсирующее багровое пятно.
Он пришел без бронежилета.
Глинский знал. Он стрелял наверняка. Прямо в сердце. Или рядом. В ту самую точку, куда метят убийцы.
— Витя... — я прижала ладони к ране, пытаясь остановить этот кошмарный поток жизни, утекающий сквозь мои пальцы. Кровь была горячей, густой и липкой. — Пожалуйста... Открой глаза. Слышишь? Я приказываю тебе! Ты же любишь командовать! Так командуй!
Мои руки скользили. Я зубами вцепилась в остатки веревки на левом запястье, сдирая кожу, рвала узлы, не чувствуя боли. Освободив руку, я снова прижала ее к его груди, давя изо всех сил.
— Не умирай... — шептала я, захлебываясь слезами, которые падали на его бледное лицо, смешиваясь с грязью. — Ты не имеешь права! Ты обещал! Ты сказал, что вытащишь меня! Так вытаскивай! Не бросай меня здесь одну!
Его ресницы дрогнули. Едва заметно, как крылья бабочки. Он сделал вдох — судорожный, хриплый, с клокотанием в груди. Уголок его рта дернулся в слабой попытке улыбнуться.
— Живая... — выдохнул он. Звук был тихим, шелестящим, но для меня он прозвучал громче иерихонской трубы. — Цела?
— Заткнись! — зарыдала я, гладя его по щеке окровавленной рукой, оставляя на ней багровые разводы. — Молчи! Береги силы! Скорая! Где эта чертова скорая?!
Я оглянулась. Люди Виктора уже бежали к нам. Темные силуэты, оружие наизготовку, но теперь их стволы смотрели в землю. Кто-то кричал в рацию. Кто-то тащил аптечку.
— Ирина Львовна, отойдите! — грубые руки подхватили меня под мышки, оттаскивая от Виктора. — Дайте медикам работать!
— Нет! — я билась в их руках, как дикая кошка. — Не трогайте меня! Я не уйду! Я буду с ним!
— Пустите ее... — прохрипел Виктор, и охранники тут же разжали хватку.
Я рухнула на колени рядом с ним, хватая его за руку. На ощупь, ладонь была ледяной, но пальцы слабо сжали мои в ответ.
— Дура... — прошептал он, глядя на меня с такой нежностью, что у меня разорвалось сердце. — Зачем... позвонила?
— Потому что я не могла позволить тебе умереть! А ты… — выкрикнула я, не заботясь о том, кто нас слышит. — Ты все равно приперся! Ты подставился! Ты знал, что он выстрелит!
— Знал, — его глаза начали закатываться. — Зато ты... Цела. Это... Хороший размен.
— Нет! Плохой! Это нечестная сделка! Я ее аннулирую! Слышишь,
