Спорим, ты сдашься первой? - Анна Измайлова
— Это, вероятно, Артем Воронцов.
— Мне неважно, как зовут нарушение санитарных и моральных норм. Он в моем блоке.
— Да, все верно. Вы проживаете в блоке совместно.
— Совместно с мужчиной?
— У вас разные комнаты.
— Но общая кухня!
— Да.
— И ванная?
— Две ванные комнаты. Не переживайте.
— Я не переживаю, — соврала я. — Я готовлю иск.
— Вера Сергеевна, переселение невозможно. Все места распределены. Экспериментальная программа утверждена ректором.
— Ректор сам жил с полуголым хоккеистом?
— Не могу уточнить.
Я закрыла глаза. Из кухни донеслось:
— Спроси, можно ли мне доесть пельмени перед депортацией!
Медленно повернула голову, он стоял в проходе, прислонившись плечом к стене.
Все еще без футболки, мокрый и возмутительно довольный собой.
— Он еще и подслушивает, — сказала я в трубку.
— Привыкайте к коммуникации между направлениями, — бодро произнес администратор и отключился.
Я опустила телефон.
Медленно.
С достоинством человека, которого только что продали в рабство университетской бюрократии.
Артем приподнял брови.
— Ну что?
— Я тебя ненавижу.
— Уже? — Он приложил ладонь к груди. — Быстро ты.
— Это предварительное решение. После ужина закреплю.
— Хочешь пельменей?
Я чуть не задохнулась.
— Что?
— Пельменей, — повторил он. — Еда такая. Маленькие мешочки с мясом. Обычно помогает людям не быть такими злыми.
— Я не злая.
— Ты вошла на кухню с учебником, как спецназ с тараном.
— Потому что думала, что ты вор.
— И решила победить меня биохимией?
— Знаешь, если ударить в висок, биохимия вполне эффективна.
Он тихо рассмеялся.
Я нахмурилась.
— Не смейся.
— А то что?
— Я найду твою слабость.
— Уже нашла.
— Да?
— Пельмени.
— Слабовато для капитана команды.
Он прищурился.
— Откуда знаешь?
Я указала подбородком на гостиную, где на спинке стула висела черная спортивная куртка с эмблемой университета и фамилией: ВОРОНЦОВ.
— Наблюдательность, — сказала я. — Полезная штука. Рекомендую.
— А ты, значит, та самая Ланская?
— Та самая?
— Да. Красный диплом, грант, научная конференция, профессорская любимица, гроза лабораторных мышей.
— Я не работаю с мышами.
— Жаль. Ты бы их строила.
Я смотрела на него и отчетливо понимала: его ничего в данной ситуации не смущает. Таких людей вообще редко что-то смущает. Они родились с внутренней уверенностью, что жизнь — это VIP-зона, куда им выдали пожизненный браслет.
Я же родилась с тревожностью, синдромом отличницы и привычкой проверять, выключен ли утюг, даже если у меня его нет.
— Слушай внимательно, — сказала я. — Я не знаю, что за идиотская программа нас сюда засунула, но у меня есть правила.
— Обожаю правила.
— Сомневаюсь.
— Особенно когда их нарушаю.
Я проигнорировала.
— Первое. Никакой громкой музыки после десяти.
— После десяти вечера?
— После десяти утра тоже желательно.
— Жестко.
— Второе. Мою еду не трогать.
— А если она грустит?
— Что?
— Ну стоит в холодильнике одинокий йогурт…
— Я серьезно.
— Я тоже. Одинокие йогурты — социальная проблема.
Я ткнула в него пальцем.
— Третье. Не ходить по дому полуголым.
Он опустил взгляд на мой палец, потом медленно поднял глаза.
— Боишься?
— Чего?
— Не справиться.
Я моргнула.
— С чем?
Он сделал шаг вперед.
Я не отступила.
— С коммуникацией между направлениями, — сказал он тихо.
У меня перехватило дыхание.
Глупо.
Абсолютно глупо.
Он просто стоял рядом. Просто мужчина без футболки, с мокрыми волосами. Просто тепло его тела вдруг оказалось слишком близко, а запах геля для душа — слишком приятным.
Что-то свежее.
Мята, кедр, холодный воздух.
— Отойди, — сказала я.
Голос прозвучал не так уверенно, как хотелось.
Артем заметил и у него дрогнул уголок губ.
— Мне кружка нужна.
— Какая кружка?
Он поднял руку и только тогда я поняла, что стою прямо под шкафчиком, а кружки, видимо, действительно были над моей головой.
Он наклонился ближе.
Нет, не наклонился.
Нависающе приблизился.
Его рука прошла рядом с моим виском, пальцы коснулись ручки дверцы. Я услышала тихий скрип петли. Почувствовала тепло его груди на расстоянии каких-то жалких сантиметров.
Я могла бы отойти. Правда могла.
Шаг влево и все, но почему-то стояла. Сердце ударило в ребра раз. Потом еще.
Перед глазами были его ключицы. Капля воды на коже. Ровная линия плеча. Мышцы, напрягшиеся, когда он потянулся к верхней полке.
Я, человек науки, должна была бы отреагировать спокойно.
Мышцы — это просто ткани.
Кожа — эпителий.
Запах — молекулы.
Мужчина, представитель вида Homo sapiens, ничем не выдающийся, кроме чрезмерной физической самоуверенности.
Но мой организм, этот предатель, почему-то решил, что перед ним не Homo sapiens, а угроза репродуктивной логике.
Артем достал кружку и не отошел.
— Ты покраснела, — сказал он.
Я мгновенно подняла взгляд.
— Неправда.
— Правда.
— Это от злости.
— Угу.
— Я сейчас испытываю исключительно ярость.
— Конечно.
— И легкое желание тебя придушить.
— Заметил.
Я резко отступила, едва не врезавшись в стол.
— Значит так, Воронцов. Еще раз подойдешь ко мне так близко — получишь биохимией по голове.
Он посмотрел на справочник в моей руке.
— Полным курсом?
— С приложениями.
— Жестокая женщина.
— Умная женщина.
— Умные особенно опасны.
— Запомни это.
— Уже.
На секунду между нами повисла тишина.
Потом кастрюля на плите издала жалобный звук.
Артем повернулся к пельменям.
— Черт. Переварились.
— Прекрасно, — сказала я. — Хоть кто-то сегодня пострадал заслуженно.
Он рассмеялся.
Мужчины вроде Артема Воронцова нравятся девушкам вроде Алисы Руденко — идеальным, загорелым, с укладкой, губами, ногами от ушей и способностью смеяться так, будто их специально записывали для рекламы духов.
Не мне.
Я была девушкой, которая носила с собой антисептик, запасную ручку и список дел на неделю. Я краснела, когда преподаватель хвалил мою презентацию. Я умела отличить эндоплазматический ретикулум от аппарата Гольджи, но не умела флиртовать, не выглядя при этом как человек с внезапным нарушением речи.
А Артем…
Артем выглядел как человек, из-за которого нормальные девушки делали глупости.
Я глупости не делала.
Больше нет.
Хватило с меня одного Игоря — умного, спокойного, правильного, который два года называл меня «самой надежной» и параллельно спал с девушкой из танцевального клуба. После этого я выучила простое правило: если мужчина заставляет тебя сомневаться в себе, его надо не любить, а удалять из жизни. Желательно вместе с перепиской, фотографиями и эмоциональными органами.
Правда, Артема удалить было сложнее.
Он был прописан в моем блоке.
С пельменями.
И прессом.
Господи, почему я снова думаю о его прессе?
— Ты зависла, — сказал он.
— Я анализирую ситуацию.
— И как?
— Печально.
— Для кого?
— Для тебя.
— Мне уже страшно.
— Должно быть.
Я поставила справочник на стол, прошла к холодильнику и открыла дверцу. Внутри стояло подозрительно много еды. Контейнеры. Яйца. Молоко. Курица. Два йогурта. Огромная банка арахисовой пасты. И что-то в шейкере цвета детской болезни.
