Обреченные души - Жаклин Уайт
— Еще одна жестокость, которую можно бросить к ногам твоего отца, — пробормотал он. — Хотя это послужило тому, чтобы сделать тебя сильной, я признаю это.
— Твое одобрение значит меньше, чем ничто.
Его смех был тихим и холодным.
— Это не одобрение, принцесса. Всего лишь наблюдение. — Я чувствовала, как его взгляд касается моей кожи, каталогизируя каждый шрам, каждую уязвимость. — Тебя уже били раньше, — отметил он, остановившись позади меня, где, как я знала, старые шрамы от кнута Иры крест-накрест пересекали мою спину. — Твой отец позволял это?
— Мой отец не желал об этом знать, — сказала я ровным голосом. — Еще один факт, который должен заставить тебя усомниться в эффективности твоей мести. Ты пытаешь ту, кого он уже пытал.
— Ах, но есть решающая разница. — Теперь его голос доносился прямо из-за моей спины, близко к уху. — Я не пытаю, чтобы наказать тебя.
С этим заявлением его сила снова ударила — не неглубокими порезами, как раньше, а более глубокими надрезами, которые открывались на моей коже с выверенной точностью. Теперь они образовывали узоры, поняла я сквозь пелену боли — контролируемые линии, которые изгибались и пересекались, словно он писал на моей плоти.
Крик зародился в горле, но я проглотила его, до крови прикусив нижнюю губу. Боль была другой — острее, интенсивнее, каждый порез наносился там, где он вызывал бы максимальные ощущения без риска фатальной потери крови, хотя она и так свободно стекала по ногам, собираясь в лужу на камне под моими ногами.
— У тебя поистине поразительный самоконтроль, — прокомментировал Вален, словно обсуждая особенно сложную вышивку.
Я не могла ответить. Требовалась каждая унция концентрации, чтобы оставаться безмолвной, когда очередная волна порезов открылась на животе и бедрах. Мое тело непроизвольно дернулось в цепях, металл врезался в запястья, пока я боролась за сохранение хоть какого-то подобия самообладания.
Мои мышцы дрожали от усилий оставаться неподвижной. Холодный пот смешался с кровью, заставляя порезы щипать еще сильнее. Мое зрение сузилось до туннеля, в конце которого было лицо Валена — бледное, идеальное и абсолютно безжалостное.
Он ударил снова, и каждый порез на моем теле одновременно углубился, и я больше не могла молчать — крик вырвался из моего горла, высокий, надломленный и безошибочно искренний.
В тот момент, когда он сорвался с моих губ, Вален замер. Его глаза впились в мои, зрачки расширились так, что осталось лишь тонкое кольцо тьмы. И тогда я увидела это, ясно как день… удовлетворение от того, что он сломил мое молчание, да, но под этим было кое-что еще. Что-то голодное и горячее, чему не было дела до мести.
Он наклонился ближе, его дыхание было теплым на моей окровавленной щеке.
— Вот оно, — пробормотал он; его голос изменился — стал ниже, почти благоговейным. — Та честность, которой я ждал.
Я попыталась отстраниться, напрягая шею, чтобы сохранить дистанцию между нами, но цепи держали меня, удерживая на месте.
— Пошел к черту, — выдавила я, но неповиновение в моем голосе было слабым, истонченным болью и истощением.
Его улыбка была медленной, почти интимной.
— Я там был. Весьма разочаровывающе. — Его свободная рука поднялась, большой палец поймал каплю крови, стекающую из пореза под глазом. Он изучал ее мгновение, а затем, пока я наблюдала с полным ужаса восхищением, поднес к губам.
Что-то промелькнуло между нами в этот момент. Ток ощущений, которому не место в тюремной камере, не место между мучителем и жертвой. Мой желудок скрутило от отвращения, конечно, но под ним скрывалось нечто более темное, более тревожное. Жар. Голод. Словно какая-то часть меня, какая-то предательская, сломленная часть, откликнулась на монстра передо мной.
Воспоминание о нашей брачной ночи пронеслось в моей голове. О том, как его руки были на удивление нежными, несмотря на все то, что последовало за этим. О том, как мое тело предало меня, откликнувшись на его прикосновения.
Это было по-другому, и в то же время так же.
Еще одна форма капитуляции, которую я не хотела давать, но, казалось, не могла полностью удержать.
Должно быть, он увидел это на моем лице — этот момент сбивающего с толку жара. Его глаза потемнели еще больше, скользнув к моим губам, и на удар сердца мне показалось, что он собирается меня поцеловать. Вместо этого он отступил, сохраняя ту осторожную дистанцию, которую держал все это время, и жестокая ухмылка расползлась по его лицу.
— Принцесса, если тебе нравится представлять, как я слизываю твою кровь со своего пальца, — сказал он, его язык скользнул по пальцу с сводящей с ума медлительностью, — просто представь, как это будет выглядеть, когда я буду слизывать ее с твоей хорошенькой маленькой киски.
Я ахнула, надеясь, что он услышал отвращение, а не жар, вспыхнувший в каждой конечности.
— Ты отвратителен, — выплюнула я; гнев вернулся, чтобы подавить мои запутанные эмоции.
Он рассмеялся, запрокинув голову и обнажив сильную, мускулистую шею. О, как же мне хотелось вырвать ему глотку зубами.
— Думаю, на сегодня достаточно. Мы установили базовый уровень.
Я почувствовала, как мое тело с облегчением обмякло на цепях; последние резервы сил истощились. Как бы мне ни хотелось продолжать сопротивляться, потеря крови и боль вызвали головокружение, края моего зрения становились нечеткими. Я знала, что не смогу долго оставаться в сознании.
Он снова поднял руку, и я напряглась, ожидая новой боли. Вместо этого я почувствовала странное покалывание на коже: кровотечение из порезов замедлилось, а затем остановилось. Раны не закрылись полностью — они оставались открытыми и болезненными, — но они больше не угрожали выпить из меня жизнь.
— Я не могу позволить тебе умереть после того, как только что велел тебя исцелить, — объяснил Вален, заметив мое замешательство. — Это было бы… неэлегантно. А мы ведь только начали.
Я хотела ответить с вызовом, сказать ему, что никогда не сломаюсь, но слова не шли. Мое тело достигло предела, и сознание становилось хрупким, мерцающим явлением.
Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел к двери камеры. На пороге он остановился, оглянувшись через плечо.
— До завтра, принцесса.
А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть в тишине, обнаженную и дрожащую.
Я то проваливалась в забытье, то приходила в себя, не в силах найти спасение в настоящем сне из-за своего болезненного положения. Плечи горели от того, что приходилось выдерживать вес тела, запястья были стерты до крови там, где в них впивались кандалы. Порезы, которые Вален вырезал на моей коже, пульсировали, хотя больше не кровоточили благодаря его исцелению
