Ярл для чужеземки - Сур Шамс
За частоколом, в сером свете наступающего утра, выстроилась мрачная сила. Воины клана Горного Волка стояли тесным строем, их лица были хмурыми и злыми. Но не они заставляли кровь стынуть в жилах. Рядом с Ульфриком, его тучной фигурой в дорогих, хоть и походных, мехах, стоял *он*.
Маг. Он казался инородным пятном на фоне грубых северян. Его темные, струящиеся шелка не шевелились на ветру, а лицо освещала легкая, насмешливая улыбка, не достигающая холодных, оценивающих глаз. Его взгляд скользнул по Торвину, по воинам за его спиной, и остановился на мне. Он не улыбнулся, не подал виду, но я почувствовала его внимание, словно физическое прикосновение — холодное и цепкое.
Ульфрик выступил вперед, его голос, хриплый и полный ложного возмущения, разорвал тишину.
— Торвин! — выкрикнул он, тыча пальцем в нашу сторону. — Ты укрываешь нечисть в своих стенах! Твоя ведьма наслала порчу на моих людей! Они болеют, скот дохнет! Я требую справедливости!
Он сделал театральную паузу, давая своим словам просочиться в сознание его воинов и моих.
— Выдай ее нам! И в качестве компенсации за нанесенный ущерб — все то серебро, что она нашла своим колдовством! Тогда, может быть, мы забудем об этом оскорблении!
Его слова были грубы и лживы, но эффективны. Его воины зароптали, потрясая оружием. Они верили ему. Им нужен был враг, виноватый во всех их бедах, и я идеально подходила на эту роль.
Торвин не шелохнулся. Он даже не повысил голоса, но его тихий, холодный ответ прозвучал громче любого крика.
— Нет.
Это было одно-единственное слово. Короткое, ясное и окончательное. Оно повисло в воздухе, и на мгновение все замерли, ошеломленные такой прямолинейностью.
Ульфрик покраснел от злости, его лицо исказила гримаса. Он что-то начал выкрикивать, но его перебил маг.
Тот не сказал ни слова. Он просто медленно, с преувеличенной элегантностью, поднял руку. Его пальцы сложились в странную, неестественную конфигурацию.
И на вершине частокола, на самом видном месте, прямо на заостренном бревне, вспыхнуло пламя. Но это было не обычное пламя. Оно было синим, холодным и беззвучным. Оно не пожирало дерево, а будто выедало его, выжигая вглубь. И за несколько секунд оно оставило после себя идеально четкий, обугленный символ. Тот самый кристалл. Тот самый, что был выжжен на груди мертвого стражника.
Синее пламя погасло, оставив в воздухе сладковатый, озонный запах и абсолютную, гробовую тишину.
Только тогда маг заговорил. Его голос был тихим, ледяным и полным такого презрения, что по спине побежали мурашки. Он говорил на языке клана, но с ужасным, шипящим акцентом, будто слова причиняли ему физическую боль.
— Не будешь слушать слова, — произнес он, и его глаза, похожие на два куска грязного льда, уперлись в Торвина, — будешь слушать язык огня, северный варвар.
Его слова не были угрозой. Они были констатацией факта. Он показал, что все их частоколы, все их копья и вся их ярость — ничто перед его силой. И теперь он требовал своего.
* * *
Воздух трещал от энергии и криков. Тот самый гул, который я слышала в метро перед тем, как все перевернулось, но теперь он был в тысячу раз громче и состоял из лязга металла, предсмертных хрипов и диких воплей ярости. Частокол содрогался под ударами таранов. Каждое «бум» отдавалось в земле под ногами, заставляя сердце замирать.
Я стояла, прислонившись к стенке длинного дома, и чувствовала себя абсолютно бесполезной. Мои знания о химии, истории и искусстве латте тут были хуже, чем ничего. Руки сами собой сжимались в кулаки, а внутри все замирало от жуткого, животного страха. Сидеть сложа руки, пока другие умирают за тебя, оказалось невыносимее, чем самой бежать навстречу опасности.
— Воды! Нужно больше воды! К смоле! — чей-то хриплый крик прорвался сквозь общий гам.
И тут во мне что-то щелкнуло. Я не могла стрелять из лука или драться на мечах. Но я могла организовать. Организовывать очереди, распределять задачи, оптимизировать процессы — это я умела. Это было моей ежедневной работой в другом мире.
Я оттолкнулась от стены и побежала к колодцу, где несколько женщин уже пытались наладить бестолковую, суетливую цепочку.
— Стойте! — крикнула я так громко, что даже сама удивилась. Все обернулись на меня с округлившимися глазами. — Ты, ты и ты, — я ткнула пальцем в трех самых крепких на вид подростков. — Вы таскаете полные ведра от колодца к кузнице. Там уже кипятят смолу. Не бегать, а идти быстро, но не расплескать!
Они заморгали, но кивнули и бросились выполнять. Я перевела взгляд на группу пожилых мужчин, которые в растерянности топтались рядом.
— Вы — ко мне! Берем свободные котлы, ведра, все, что держит воду! Заполняем и ставим вдоль центральной улицы. Это запас на случай, если огонь перебросится на дома.
Они закивали с тем же облегчением, что и подростки. Им нужен был приказ. Им нужен был план. Им нужен был кто-то, кто возьмет на себя ответственность за этот кусок хаоса.
Я стала тем кем-то.
Мы работали как один большой, потный и перепуганный механизм. Женщины и старики таскали воду, кипятили в больших котлах масло, которое потом мужики с закопченными лицами относили к частоколу, чтобы выливать на головы штурмующим. Дети бегали с тряпками и банками с водой для лучников, чтобы те могли охлаждать разгоряченные луки.
Я бегала между ними, кричала, поправляла, подхватывала выскользнувшее из рук ведро. Горький дым щипал глаза, в ушах стоял неумолчный грохот битвы, а по щеке текла сажа, смешанная с потом. Но я не чувствовала себя бесполезной. Я чувствовала яростный, почти истерический подъем. Мы делали что-то. Мы боролись.
И тут я увидела его. Южного мага. Он стоял по ту сторону частокола, на безопасном расстоянии, и его руки описывали в воздухе сложные узоры. Казалось, он не участвует в битве, а дирижирует ею. Вокруг наших лучников воздух начинал мерцать, и их стрелы летели мимо, словно отворачивая от целей. Над головами воинов Ульфрика возникали иллюзии — дополнительные отряды, которых не было, сбивая с толку защитников.
Яростное бессилие сдавило горло. Мы тут надрываемся, а он, этот утонченный ублюдок, словно играет в шахматы, переставляя фигуры по своему усмотрению.
Вдруг его взгляд скользнул по поселению и остановился на мне. На моей закопченной, неузнаваемой физиономии. Его губы тронула легкая, презрительная улыбка. Он
