Ярл для чужеземки - Сур Шамс
— *Þú ferð hvergi.* Ты никуда не уйдешь, — прошипел он, и его голос звучал хрипло, сдавленно, полным отчаянной, непоколебимой решимости. Он смотрел прямо в мои глаза, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — *Þú ert nú undir vernd minni.* Ты теперь под моей защитой.
Он сделал паузу, и следующие слова прозвучали как клятва, высеченная в камне, как приговор, обжалованию не подлежащий:
— *Að eilífu.* Навсегда.
* * *
Торвин слышал ее слова, ее готовность к самопожертвованию, и они вонзились в него острее любого клинка. Она предлагала уйти. Исчезнуть. Решение, логичное и правильное с точки зрения вождя. Решение, которое сняло бы с его плеч чудовищный груз и, возможно, спасло бы его народ.
Но в тот миг он перестал быть просто вождем. Им двигало нечто более глубокое, более примитивное и необоримое. Она была его. Его находкой. Его загадкой. Его ответственностью. Она пришла в его мир, в его дом, и он, дав ей кров, взял на себя негласную клятву защищать ее. Отказаться от этого значило предать не ее, а самого себя. Свою суть.
Ее попытка уйти была не благородным поступком. Она была пощечиной его способности как лидера обеспечить безопасность того, кто находится под его защитой. Она говорила ему, что он не справляется. Что его сила ничего не стоит против магии Юга.
И это задело его за живое. Глубже, чем любое оскорбление.
Его хватка на ее плечах была не попыткой удержать ценную вещь. Это был жест собственника, да. Но также и жест защитника. Он видел ее страх, ее готовность бежать, и это вызывало в нем яростное, животное желание оградить ее от всего мира. От самой себя.
Слова «навсегда» вырвались сами собой, прежде чем он успел обдумать их последствия. Но он не жалел. Это была не эмоция. Это было решение. Окончательное и бесповоротное. Он выбрал свою сторону. И теперь ему предстояло жить с последствиями этого выбора. И заставить весь свой клан жить с ними.
Глава 15
Он не ждал ответа. Не ждал согласия или протеста. Его решение было высечено в камне, и теперь ему нужно было сделать его таким же несокрушимым в ее глазах. Его пальцы все еще сжимали ее плечи, но теперь это была не хватка отчаяния, а уверенное ведение. Он развернул ее и повел через полусонный, потрескивающий огнями длинный дом к его сердцу — к главному очагу.
Пламя уже прогорело до углей, но жар все еще струился от каменного кольца, наполняя воздух теплом и запахом пепла. Здесь, у этого огня, принимались все важные решения, заключались договоры, вершился суд. Это было место силы, традиции и закона. И теперь он вел к нему ее — нарушительницу всех законов и традиций.
Он остановился перед очагом, его лицо в багровом свете углей казалось вырезанным из древнего камня. Медленно, с невероятной для его грубой силы нежностью, он взял ее руку — ту самую, что чинила кувшины, лечила раны, рисовала углем корабли из другого мира — и положил ее себе на грудь, прямо над сердцем. Сквозь тонкую ткань рубахи она чувствовала твердую мышцу и ровный, сильный удар его сердца. Это был ритм жизни, которую она спасла.
Потом его собственная ладонь, шершавая и испещренная шрамами, легла ей на грудь, над ее собственным бешено колотящимся сердцем. Его прикосновение было теплым и тяжелым, как плед в зимнюю стужу. Он смотрел прямо в ее глаза, и в его взгляде не осталось ни ярости, ни страха, лишь чистая, обжигающая решимость.
— Слушай меня, Алиса из иного мира, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот на наковальню, отчеканивая реальность. — Ты спасла меня от смерти. — Его пальцы слегка сжали ее ладонь на своей груди. — Ты спасла мой клан от голода и обмана. — Его взгляд был непоколебим. — Твоя правда... твое мужество сказать ее... дороже любой магии.
Он сделал паузу, и в тишине было слышно только потрескивание углей и их общее, сбившееся дыхание.
— Я не отдам тебя. Никому.
Эти слова повисли в воздухе, наполненном теплом огня и его близостью. Они были проще и страшнее любой клятвы богам. Это была клятва человека человеку. И она чувствовала ее вес каждой клеточкой своего тела. Комок подступил к горлу, горячий и невыразимо горький. Слезы выступили на глаза, но это были не слезы страха или отчаяния. Это было что-то новое. Что-то огромное и непонятное, что рвалось наружу, требуя ответа, которого у нее не было.
Она открыла рот, чтобы сказать... что? Спасибо? Предупредить его еще раз о безумии этого решения? Просто назвать его имя?
Но слова застряли в горле, сметенные внезапно ворвавшимся в длинный дом нарастающим гулом голосов. Сначала это был далекий ропот, но он быстро перерос в тревожный гул, и его прорезал резкий, пронзительный звук рога — сигнал тревоги, который она слышала лишь однажды, в день прихода Волков.
Дверь с грохотом распахнулась, впуская вихрь холодного ночного воздуха и запыхавшегося воина. Его лицо было искажено не страхом, а яростной решимостью. Он даже не стал просить прощения за вторжение.
— Торвин! — выкрикнул он, задыхаясь. — На частокол смотрят!
Торвин не отпустил ее, не отнял руку. Его взгляд стал острым, как лезвие.
— Кто? Волки? — его голос был спокоен, но в нем уже зверела привычная готовность к бою.
Воин покачал головой, и в его глазах промелькнуло нечто более сложное, чем ненависть к старым врагам. Нечто похожее на суеверный ужас.
— Да, клан Горного Волка стоит у наших ворот. Но не только они... — он сглотнул, и его взгляд скользнул по мне, стоявшей все еще с рукой на сердце Торвина. — С ними... тот самый южный маг.
Последние слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые. Угроза из сказки и кошмара обрела плоть. Она пришла. Не тайком, под покровом ночи, а открыто, с армией у ворот. Вызов был брошен. И ответить на него предстояло ему. Ему и ей.
* * *
Воздух на площади перед воротами звенел от напряжения, густого и тяжелого, как смола. Я стояла чуть позади Торвина, стараясь быть незаметной, но чувствуя на себе десятки чужих
