Друг семьи - Дин Кунц

— Но как только я всё понял про зубы, мне сразу полегчало. Доктор Шелдон Соломонсон спас мой рассудок. Но зубным врачом я не хотел быть никогда и ни за что.

Подцепив четвёртую вещь со стола в винном погребе, Изадора сказала:

— Так вот, именно это и подтолкнуло нас прошлым июлем к по-настоящему серьёзному расследованию. До этого мы были просто дурацким Обществом Дж. Эдгара Гувера: носились по дому заполночь, если наутро не было школы, валяли дурака, а никакой настоящей тайны не было — только истории, которые мы сами и выдумывали.

— Я никогда не валяла дурака, — возразила Гертруда. — И вообще, тогда тоже была настоящая тайна — тайна всего мёртвого.

— Наверное, это всё-таки не было тайной, — сказала Изадора, — хотя мы и делали вид, будто это тайна. Возможно, это просто была Природа, которая делает то, что ей положено, — даёт вещам умирать.

Когда она развернула лист, который взяла со стола, оказалось, что он примерно два на три фута.

— Это был рекламный лист к фильму «Даркмур-лейн». Наша мама его написала, а они с папой вместе продюсировали картину в 1928 году. Вышла она в начале двадцать девятого, критика была хорошей, в прокате фильм тоже преуспел.

На одной стороне были название и слоган: Это дорога к счастью или тупик? Ниже шли имена режиссёра и продюсеров. Под ними — романтизированные портреты четырёх исполнителей главных ролей.

— В прошлом году, — сказала Изадора, — Эмиль Яннингс получил Лучшего актёра — это новая награда, которую только что придумали, — за «Путь всякой плоти» и «Последний приказ». Второй фильм мне понравился больше первого, а Уильям Пауэлл там был ничуть не хуже. Клара Боу — та самая «светская львица», по которой все так сходят с ума. Она бывает очень смешной, но я предвижу у неё беду, а может, и трагедию. Мэри Пикфорд, человек чудесный, вправе считать себя звездой надолго. А Эдмунд Лоу, как всегда, просто крепкий Эдмунд Лоу.

К тому времени я ещё не видела ни одной картины с кем-либо из этих актёров — да вообще ни одного фильма, — но всё равно кивала.

— Другая сторона важнее, — сказал Гарри. — Хватит уже сыпать именами, покажи Алиде другую сторону.

— А что ещё мне делать, Гарольд Перси Фэрчайлд? Поджечь его, что ли?

Гертруда хихикнула и сообщила мне, что Гарри ненавидит своё второе имя.

— Он иногда грозится сменить его на Геркулеса или Рекса.

— Это не угроза, — поправил Гарри. — Это обещание.

На обороте рекламного листа была карта дороги, по которой вымышленная Даркмур-лейн петляла среди пустынных холмов от городка под названием Нонавилл к старой разваливающейся мельнице у моря, а по пути были отмечены важные для сюжета места.

— Вот это, — сказала Изадора, указывая на аккуратную красную надпись рядом с мельницей, — к карте не относилось изначально. Кто-то дописал это именно на этом экземпляре.

Печатными буквами там значилось: Мартин С. Леверет. Мёртв.

— Где вы это нашли? — спросила я.

— Это тоже было в пятницу вечером, — сказал Гарри. — У мамы с папой с утра в субботу был ранний вызов, и мы собирались на охоту за призраками. На самом деле в «Брэме» никаких призраков нет. Это была просто глупая игра.

— Ничего не глупая, — возразила Гертруда. — Это было весело. И вообще, ты не знаешь наверняка, что в «Брэме» нет призраков. Их тут может быть сколько угодно, и все только и ждут, чтобы до смерти нас перепугать.

— Когда я схватила свой Eveready для охоты, — сказала Изадора, — он показался мне слишком лёгким. Кто-то вынул из него батарейки, но я не могла представить, кто и зачем. Когда я отвернула крышку, чтобы вставить новые, то нашла внутри этот рекламный лист — сложенный и туго свёрнутый. Это была первая оставленная нам улика. Прежде мы никогда не слышали о Мартине Леверете. А с тех пор новые подсказки всё продолжают появляться.

— Мы сразу поняли, что это начало вызова, — сказал Гарри. — Самое трудное — ждать, когда всплывёт следующий кусок головоломки. Нас, по-моему, учат добродетели терпения.

Изадора согласно кивнула.

— Поэтому мы и сменили Общество Дж. Эдгара Гувера на клуб Клайда Томбо. Чтобы раскрывать преступления, нужно быть умным. Но чтобы открыть новую планету, нужно быть умным и ужасно терпеливым.

С того самого момента, как мне показали фотографию Ле Клерка — если это действительно был Ле Клерк, — я чувствовала беспокойство, и оно только росло.

— Вашим родителям это не может быть по душе.

— Они ничего не знают. Мы им не говорили.

— Почему, скажите на милость?

— Мы думаем, это, наверное, могут быть они. Они всё время говорят нам, как важно упражнять воображение. В конце концов, это их ремесло. Они воображенеры.

— Не думаю, что это они, — сказала я. — Во всём этом есть что-то слишком тёмное, чтобы это могли быть они.

— Если это не они, — сказал Гарри, — значит, кто-то из прислуги просто забавляется с нами. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь из прислуги попал в беду. Мама с папой могут сделать что-нибудь сгоряча.

— Ваши родители — последние люди, от которых можно ждать необдуманного поступка.

И тут я вспомнила, как они заплатили Капитану сорок тысяч долларов и взяли в дом такую биологическую диковину, как я.

— Ну, может быть, не последние, кто способен на необдуманный поступок, — поправилась я, — но они были бы справедливы с тем, кто всё это делает. Справедливее их никого не найти.

— Они очень нас опекают, — сказала Изадора. — Учат нас дома, всё время стараются заслонить нас от изнанки кинобизнеса. Но мы всё равно кое-что слышим. Или подслушиваем.

Гарри покачал головой, словно припоминая какие-то поразительные сплетни, до которых они добрались.

— Если хочешь знать, мы сами подстраиваем ситуации, чтобы не мочь не подслушать. Мы этим не гордимся, но, по-моему, и прекращать не собираемся.

— Только не смей им рассказывать, Алида, — сказала Гертруда. — Не смей рассказывать, как мы вынюхиваем, и про Мартина Леверета, и вообще всё это. Если расскажешь — предупреждаю, тебе это даром не пройдёт.

— Герти! — одёрнула её Изадора. — Не надо так огрызаться. То же самое можно было сказать по-другому, по-фэрчайлдовски.

Гертруда