Друг семьи - Дин Кунц

жестокая природа прежде, чем выпустить её в мир, безжалостно скрутила его, однако кажущаяся неправильность чётко очерчённых рёбер, тревожившая глаз, ничуть не мешала ей двигаться. Суставы пальцев были острыми, пальцы — длинными, ногти — чёрными, как эбеновое дерево, и их постоянно приходилось подпиливать, чтобы они не были такими острыми. Лишняя кожа свисала с её рук неглубокими дугами, как наскоро подвёрнутые флаги. Гнусный комик на сцене того подпольного кабаре говорил, что контраст между её прекрасным лицом и поражённым телом доказывает: её мать была танцовщицей, а отец — летучей мышью. Многие в зале находили её пугающей и отвратительной — и именно это их забавляло; другие просто потешались над ней; некоторые жалели её, но были слишком заворожены, чтобы отвести взгляд. Жалость была для неё последним, чего она заслуживала, ибо даже будучи использована в этом варварском и унизительном представлении, она крепко держалась за своё достоинство и отвечала на похабные реплики комика таким взглядом, будто говорила, что она жалеет его, хотя и презирает по заслугам. Её серьёзность и самообладание возвышали её. Во Франклине и во мне она не вызывала никакой жалости — только сострадание и сильнейшее, глубокое чувство родства в мире чужаков, где родственные души, кажется, встречаются редко.

И вот в предрассветные часы пятницы, 24 марта, когда я сидела на кровати Адди и держала её в объятиях, поразительная перемена в ней, случившаяся за одну ночь, говорила о том, что настоящая её жизнь — новая и славная жизнь — только началась. Она не пряла кокона, не уходила в затвор на время преображения. Ни одна наука не могла бы объяснить её превращение, как не могла бы этого объяснить ни одна из известных на земле религий. Хотя она по-прежнему оставалась маленькой и тонкой, тело её преобразилось, как высохшая губка, вновь набравшая воду и принявшая совершенную форму. Её можно было бы принять за двенадцатилетнего ребёнка, если бы не крылья, украшавшие её теперь, когда полусложенная, свисавшая кожа на руках и по бокам развернулась. Кожа её приобрела тот персиковый оттенок, который иногда возникает между краснотой солнечного ожога и мягкой смуглостью загара, так что казалось, будто она светится изнутри. Она смотрела на меня снизу вверх, и на мгновение эти синие-синие глаза показались мне окнами в вечность, не похожую ни на одну из тех, что я когда-либо воображала или могла бы вообразить даже теперь. Она была самым прекрасным существом, какое я когда-либо видела.

Когда она взглянула мимо меня, в сторону двери спальни, я увидела, что пришли Франклин, Изадора и Гертруда; на их лицах были и изумление, и растерянность, словно их привела сюда неведомая песня, которой они прежде никогда не слышали, — ради цели, о которой они не подозревали, пока она не открылась им.

Аддиэл улыбнулась им, когда они собрались у кровати, и все молчали, будто понимали: никакое слово не достойно этого мгновения. Наша девочка закрыла глаза.

Она прошептала мне:

— Мама, есть письмо, которое я написала за много лет до того, как узнала тебя. Сегодня вечером я положила его под подушку. Чтобы ты знала: всё всегда шло к этому и я ни о чём не жалею. Моя жизнь была совершенной.

Я почувствовала, как её сердце остановилось. Улыбка не исчезла вместе с жизнью.

Я полагаю, чудеса реальны, но не могу с уверенностью сказать, было ли это чудом в обычном смысле слова. Я не верила в магию, но для того, чтобы нечто было фактом, верить в него вовсе не обязательно.

Своей семье, её семье, собравшейся здесь перед нами, я сказала:

— Она летела. Я видела её со своего балкона. Она смеялась, тихо, как серебристые колокольчики. Она летела.

Для большинства из нас смысл собственной жизни остаётся неуловимым. И тут в памяти прозвучал её голос: Я рассказываю историю своей семьи. Это то, что я могу. Вот зачем я существую.

Мы не знали, откуда она пришла. И она тоже не знала. Мы не знали, как её звали при рождении. И она тоже не знала. Мы назвали её Аддиэл — это слово из древнееврейского и означает «украшение Божие».

Пока я держала её тело, видимость внутреннего света сохранялась — если это и впрямь была лишь видимость. Её происхождение было непостижимо. Почему именно мы, из всех людей на свете, пересеклись с ней в «Блю Муд» в разгар того унижения, которому её подвергал бездушный комик, — это было такое совпадение смыслов, которое невозможно объяснить. Мы существуем теперь так, как существовали всегда, как существует теперь каждый живущий, если только осмелится это признать, — навсегда в тайне столь странной и столь глубокой, что разгадать её нельзя.

Таков мир.