Домой в потёмках - Дин Кунц

— В гугле можно найти любого.

— Я пробовал. Если Уэйн Луис Хорнфлай когда-либо существовал — а мы все точно знаем, что существовал, — он прошёл по миру, не оставив следа. Это имя пришло ко мне в самолёте, когда мы попали в необычайно сильную грозу. Хорнфлай. Меня от него охватывает ужас.

— Гроза? — спросила Ребекка. — То есть молния как-то с ним связана?

— Может быть.

Они молча сидели, укрываясь в вине.

Ресторан заполнился людьми. Спенсеру многие посетители казались учёными и математиками. Ничего гламурного в них не было. Очки встречались сплошь и рядом. От них веяло высокомерием, самодовольством, как будто они знали то, чего простым смертным знать не дано. Некоторые были при защитных кармашках для ручек в нагрудных карманах рубашек и хорошо снабжены шариковыми ручками. Одевались они несколько лучше местных, но всё же были слегка неряшливы. Один был в чёрной футболке с белой надписью: «Эйнштейн тебе не Билл Най», имея в виду телевизионного популяризатора науки Билла Ная. Спенсер был почти уверен, что сумеет отличить сотрудников Института Кеппелуайта от обычных горожан.

Потом Бобби сказал:

— Я всё думаю о церкви Святого Марка. О тех телах, что лежали рядами в подвале. Может, наш разум соединяет кусочки головоломки. Может, те тела в подвале как-то связаны с Хорнфлаем.

Вито вернулся спросить, решили ли они, что будут есть на ужин. Решили. Он принял заказ. Процедура прошла без происшествий. Вито удалился — если, конечно, его и впрямь звали Вито.

— После ужина, — сказал Бобби, — надо пойти в церковь Святого Марка, когда закончим здесь.

— Что? — сказал Спенсер. — Сегодня ночью?

— Именно в это время я, как правило, и заканчиваю ужинать, — подтвердил Бобби.

Ребекка сказала:

— Церкви уже не открыты круглосуточно, как когда-то. Теперь вокруг слишком много сумасшедших, которые хотят что-нибудь испортить или осквернить. Церковь Святого Марка наверняка заперта наглухо.

— Я могу попасть куда угодно, — сказал Бобби.

— Это как?

— Потому что я романист, который писал о взломщиках и изучал матчасть.

Вито принёс еду. Она оказалась добротной и вкусной. В некоторых романах трапезы описываются с сочной подробностью и поэтическими оборотами, чтобы лучше создать атмосферу сцены. Только не в этом.

— Ладно, — сказала Ребекка, — значит, мы едем в церковь, потому что Эрни не умер, хотя очень даже похож на мёртвого, и, может быть, если мы вовремя ничего не предпримем, он умрёт уже по-настоящему, а больше нам всё равно некуда податься. Но что мы надеемся там найти, ребята? Вы же не думаете, что на полу в подвале будут лежать десять мертвецов, выстроенных в ряд?

— Может, и не будут, — сказал Бобби. — Но там будет что-то — зацепка, след, — потому что эта церковь и до той ночи была странным местом.

Ребекка нахмурилась, но это выражение ничуть не умаляло её красоты. Спенсер был почти уверен, что ничто не способно сделать её менее привлекательной. Если бы вы случайно наткнулись на неё в пещере — скорчившуюся, покрытую грязью и кровью, жадно пожирающую целый мешок котят с лицом, искажённым безумным ликованием, — она всё равно была бы прекрасной, изящной, грациозной. Такой уж дар. По словам Ребекки, иногда это бывало и проклятием — например, когда режиссёр фильма, одурманенный ЛСД и фенциклидином, захотел отрезать ей голову и навсегда сохранить её в своей морозилке. Но, будучи человеком приземлённым и честным, она признавала, что внешность, какой она обладает, даёт столько преимуществ, что ради неё стоит даже риск обезглавливания.

Хмурясь с изысканной красотой, Ребекка попросила Бобби уточнить:

— Странным? Что именно было странного в церкви ещё до тех тел?

— Ну, хотя бы пастор Ларри.

— Ах да. Точно. Я почти забыла. Пастор Ларри.

Перед внутренним взором Спенсера одна за другой повернулись семь физиономий, словно нарисованные на вращающемся барабане. Четыре принадлежали Ларри, с которыми он дружил: Дженкинсу, Экстайну, Блоку и Фукагами. Потом возникли Ларри из «Трёх балбесов», золотистый ретривер Ларри, живший у соседей в Чикаго, и, наконец, пастор Ларри. У преподобного было круглое лицо и светлые волосы, тонкие, как у младенца. Голубые глаза слезились, словно он без передышки скорбел о падшем состоянии человечества. И всё же рот его был изогнут в вечной полусонной полуулыбке — и во времена радости, и во времена трагедий, — будто его одинаково забавляли и триумфы, и беды прихожан, хотя никто не мог припомнить, чтобы он хоть раз действительно смеялся.

— Никогда не любил пастора Ларри, — сказал Спенсер. — И не понимаю, почему Эрни к нему тянуло, даже если это страшно бесило Бритту. Надеюсь, сегодня мы его не увидим.

Ребекка сказала:

— Может, его уже нет в церкви Святого Марка.

— О, думаю, он всё ещё там, — не согласился Бобби. — Ему сейчас, наверное, всего лет пятьдесят пять. И он не из тех харизматичных проповедников, которых церкви по всей стране интригами пытаются переманить.

— Даже если он не имел никакого отношения к тем телам, — сказал Спенсер, — в нём всё равно есть что-то изломанное.

Он коснулся своей шляпы-поркпай, словно отгоняя зло, как паломник касается святыни.

17

Пока Ребекка расплачивается по счёту, Бобби вспоминает вечер, когда она стала амиго

К концу сентября занятия в старшей школе Мейпл-Гроува шли уже месяц — вполне достаточно, чтобы большинство учителей успело решить: передавать знания ученикам есть занятие куда более тяжкое, чем следовало бы требовать от человеческого существа. После необъяснимого возбуждения, охватившего подростков по возвращении в школу, они уже свыклись с мыслью, что впереди ещё один год уныния, лишь прерываемого более частыми и более сильными гормональными позывами, чем год назад, и большинство этих позывов будет удовлетворяться с воображаемым партнёром. Учителя уже прибегали к учебным фильмам, назначали часы самостоятельной работы в библиотеке, устраивали сеансы молчаливого чтения и прочие уловки, выкраивая себе побольше времени, чтобы посасывать сигареты в учительской, пока курение где бы то ни было в здании ещё не запретили окончательно; когда же настанет тот трагический день, отдушины не останется никакой — разве что рецептурные препараты или капитуляция перед той или иной степенью безумия.

Той осенней ночью было прохладно, но не холодно, безветренно, но не совсем тихо. По улицам, залитым светом фонарей, полз густой туман. В этой ослепляющей мгле большинство водителей вели машины и