Домой в потёмках - Дин Кунц
— Мы не клуб, — заверил её Спенсер. — Ничего настолько весёлого, как клуб. У нас нет тайного рукопожатия, клубной песни и вообще ничего настолько весёлого.
Плотно сжав губы, она молча смотрела на Спенсера полминуты, потом ещё полминуты, потом ещё полминуты — пока у него на лбу не выступила мелкая испарина. Затем сказала:
— Я хочу внутрь.
— Куда внутрь? — спросил Эрни.
— Внутрь, — яростно повторила она.
— Она хочет внутрь, — пояснил Бобби.
— Да она уже внутри, — сказал Спенсер. — Ты была снаружи, а теперь вошла внутрь, - добавил он Ребекке.
— Не надо прикидываться идиотами в расчёте, что я просто уйду. Вы не идиоты, и я никуда не уйду — только внутрь.
— Никуда, кроме как внутрь, она не собирается, — сказал Бобби — на случай, если двое его амиго всё ещё не уловили смысл. По правде говоря, он и сам его не уловил. Амиго были такими изгоями, что ему и в голову не приходило, что она хочет стать одной из них, их компанией. Он просто пытался не дать ситуации вылиться в неприятный конфликт, пока они не вытянут из неё, что именно она имеет в виду под словом «внутрь».
В эту ситуацию, готовую вспыхнуть в любую секунду, вмешалась Джиа Адорно — дочь Луки и Аполлонии Адорно. Ростом она была, может, метр шестьдесят с небольшим, с чёрными как полночь волосами и тёмно-карими глазами, и такая красивая, что амиго всякий раз начинали заикаться, делая заказ, если именно она их обслуживала. При всей своей ивовой стройности Джиа тем не менее могла рычагом поднять с места назойливого пьяницу и выставить его за дверь прямо на улицу, не считаясь ни с его размерами, ни с массой. Окинув Ребекку взглядом, она сказала:
— Классный прикид.
— Спасибо.
— Особенно мне нравится перо фламинго на дождевой шляпе.
— Фламинго у нас не водятся, так что я выдрала куриное перо и выкрасила его в розовый.
— Что тебе принести?
— А что пьют они?
— Ванильную колу, вишнёвую колу, шоколадную колу.
— Бабские напитки. Мне обычную.
Вот тогда Бобби и начал её любить.
— И сэндвич с фрикадельками, побольше хлопьев красного перца и нарезанный пепперончини.
Когда Джиа ушла, Бобби-Шэм обратился к товарищам с внезапным просветлением:
— Кажется, Ребекка хочет стать амиго.
Спенсер так поразился, что прижал ладонь к макушке, словно опасался, как бы голова не взорвалась.
— Никогда бы не подумал… Не могу представить, чтобы девчонка захотела быть одной из нас.
— Или вообще ещё кто-нибудь, если уж на то пошло, — признал Эрни.
— Почему? — удивился Бобби. — Почему кому бы то ни было этого хотеть?
— Ну, — сказала она, — по двум причинам. Во-первых, я не рассчитываю, что у меня когда-нибудь будут, ну, романтические отношения. Я состарюсь, умру одна, и к тому времени, когда меня найдут, я уже превращусь в омерзительную, разложившуюся тварь. Я подумала, если заведу несколько друзей, один из них найдёт меня прежде, чем я начну гнить. Понимаю, звучит странно.
— Ничуть, — заверил Бобби, и Эрни эхом повторил:
— Ничуть.
Спенсер же провозгласил:
— В высшей степени разумно.
— Дело в том, — сказала она, — что вам не обязательно многое во мне любить, и мне не обязательно многое любить в вас. Друзьям часто не нравится друг в друге всё подряд, но они могут быть рядом, когда это действительно важно.
— А важнее всего это, — сказал Спенсер, — когда лежишь мёртвый и вот-вот начнёшь гнить.
— Ты сказала, причин две, — напомнил Бобби.
— Вы, ребята, много смеётесь.
— Мы? — переспросил Спенсер.
— Мы ботаны, — сказал Эрни. — Смеёмся над дурацкими вещами, над которыми многие и не подумают смеяться. Это ещё не значит, что они смешные.
Ребекка сказала:
— Моя мать живёт в Сан-Франциско с каким-то Раулем. Кто мой отец, я понятия не имею. Я живу с бабушкой и дедушкой, которые притворяются безумно влюблёнными, но при этом терпеть друг друга не могут и скрывают это из рук вон плохо. Им даже нравится презирать друг друга. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них смеялся. Ради справедливости — не знаю, смеётся ли Рауль, потому что я с ним никогда не встречалась. Как и с Федерико до Рауля, или с Хуаном, который был до Федерико. Может, эти парни хохочут как безумные день и ночь. Но там, где я живу, никто никогда не смеётся, а мрака с меня уже более чем достаточно. С мраком покончено.
Эрни это тронуло.
— Мне так тебя жаль. Это паршиво. Я своего отца тоже никогда не видел. Ради твоего же блага, если мы станем амиго, я постараюсь не дать моей матери с тобой познакомиться.
— Я был приёмным ребёнком, — сказал Бобби. — Меня взяла к себе пара картофелин. Они тоже никогда не смеются.
Спенсер сказал:
— Я знал свою мать, но в прошлом году она ушла искать себя. Я живу в отцовском доме, хотя его самого там никогда не бывает. Он живёт со стриптизёршей в пасторском доме церкви, которую основал, чтобы у дегенератов было во что верить.
По очереди взглянув на каждого из амиго, она спросила:
— Ну так что, я внутри?
— Нам надо это обсудить, — сказал Бобби.
— Ну так обсуждайте.
— Нам нужно посовещаться наедине. За ночь.
— Посовещаться, значит? А что бы вам не поехать в Лас-Вегас, не снять там конференц-центр и не провести по этому вопросу целую конференцию?
Уже подав обычную колу, Джиа вернулась с сэндвичем с фрикадельками.
— Нож и вилку нести?
— Нет, спасибо, — ответила Ребекка. — Я справлюсь.
Сэндвич не разрезали пополам, потому что из надрезанного конца могла бы вывалиться начинка. Ребекка взяла его так, что у Бобби возникло впечатление: перед ним человек безукоризненных манер, держащий канапе. Есть она принялась с аппетитом лесоруба, закончившего длинный день валки леса, и всё же в её манерах не было ничего отвратительного. Даже в своём странном наряде и с мертвенно-белым лицом она держалась с таким самообладанием, что умудрялась превращать поглощение фунтового хоаги в изящное действие, исполненное утончённости.
Трое амиго смотрели на неё. Сидели неподвижно. Ничего не говорили. Они
