Домой в потёмках - Дин Кунц
Они на мгновение умолкли, а потом Бобби сказал:
— Мне жаль, что всё так вышло с твоей мамой. Я знаю, тебе до сих пор больно.
— Спасибо, амиго. Мама всё ещё живёт в Новом Орлеане. Теперь она зовёт себя Констанина де Форней. Никогда не пишет.
— А как твой отец?
— Через шесть лет у него право на условно-досрочное. Я так никогда и не пойму, как он прошёл путь от основания церкви до ограбления инкассаторских броневиков. Наверное, он был не тем, кем я его считал. У него была тайная сторона.
— Ну, — мягко сказал Бобби, — церковь-то была не совсем церковь в обычном понимании.
С той теплотой, которая была для неё естественна ещё до того, как она научилась изображать сострадание и очаровывать публику, Ребекка сказала:
— Милый, не вешай всё только на отца. Та стриптизёрша, Венера Порифера, на него дурно влияла.
— И была потная, — добавил Бобби.
— Она не хотела быть потной, — сказал Спенсер, — и это была не вонючая и не противная потливость.
Он не любил унижать людей за то, что от них не зависит: за маленький рост, худобу, бородавку на носу — или за то, что человек потеет безо всякого усилия. В юности ему и без того досталось больше, чем многим: над ним насмехались из-за больших ушей, маленьких рук и из-за того, что он играл на флейте-пикколо в школьном оркестре, пока там не решили, что пикколо им больше не нужна.
— Наверное, ужасно тяжело навещать отца в тюрьме, — с нежностью сказала Ребекка.
— Я его не навещаю. Он отказывается внести меня в список разрешённых посетителей. Последний раз я видел его тринадцать лет назад. Я тогда приехал из Чикаго навестить Эрни и решил заглянуть в пасторский дом — просто посмотреть, всё ли у папы в порядке. А он был на собрании с двенадцатью дьяконами. Все в чёрных рясах, с оленьими рогами и козлиными масками. Я не задержался. По правде говоря, когда его посадили, я испытал облегчение. Знаю, ужасно так говорить об отце.
— Ничего ужасного, — заверил Бобби, а Ребекка сказала:
— Это не ты бросил семью. Это семья бросила тебя.
К столу подошёл веснушчатый рыжеволосый официант, на вид необычайно ирландский для человека, работающего в итальянском ресторане. Он представился Вито, что казалось очевидной ложью. Он спросил, не желают ли они воды — в бутылках или из-под крана, без газа или с газом, отечественной или импортной, со льдом или безо льда, с ломтиком лимона или просто так, — и не хотят ли заодно коктейль. Выбор водных опций был так велик, что амиго от воды отказались вовсе и заказали две бутылки каберне-совиньона Caymus, чтобы вторая успела подышать, пока они будут расправляться с первой. После событий этого дня они не рассчитывали заснуть без алкоголя. Вито заверил их, что они сделали превосходный выбор, как будто обычно пили вино из коробки и лишь недавно скопили достаточно денег, чтобы позволить себе что-то получше. Затем он удалился с улыбкой, возможно уже прикидывая будущие чаевые.
Немного расслабившись под Caymus, Бобби спросил:
— Имя Уэйн Луис Хорнфлай вам ничего не говорит?
По Спенсеру прошла дрожь ужаса, но из его повреждённых хранилищ памяти она ничего не вытряхнула.
Когда Бобби произнёс «Хорнфлай», рука Ребекки судорожно дёрнулась, из бокала выплеснулась струйка вина, и на мгновение она стала такой же, как в «Визге», когда бежала по залитому лунным светом кукурузному полю, спасая свою жизнь от преследующего её Джудифейса. Потом она поставила мокрый бокал и вытерла чашу и ножку салфеткой.
Салфетки были белые, полотняные. Спенсеру страстно захотелось тех бумажных салфеток, какие подавали в старом «У Адорно». Квадратные, с крошечными изображениями кусочков пиццы по всем четырём сторонам. Он ясно видел одну такую салфетку внутренним взором, а потом увидел картонную подставку с логотипом Coca-Cola, которые в прежнем «У Адорно» бесплатно получали от газированной компании и клали на красную столешницу из формики, когда подавали холодный напиток в запотевшем стакане. Потом он увидел соломинку в бумажной обёртке — и собственные пальцы, с почти эротической деликатностью снимающие с неё бумагу. Он, возможно, и дальше путешествовал бы по воспоминаниям об «У Адорно» прошлого, если бы здесь, в «У Адорно» настоящего, Бобби не сказал:
— Для тебя это имя что-то значит, да? «Хорнфлай» что-то значит.
Некоторым читателям, возможно, будет трудно поверить, что дрожь ужаса способна отправить Спенсера в путешествие по прозаическим воспоминаниям о бумажных салфетках, рекламных подставках и соломинках для газировки. Однако следует помнить, что он был художником-визуалистом и чаще вспоминал моменты своей жизни образами, а не словами. Это одна из многих черт, из-за которых художники кажутся всем нам чудаками: стоят с отвисшей челюстью и смотрят в пустоту, прокладывая себе картинками путь к тому или иному выводу.
— Хорнфлай! — сказала Ребекка, окончательно выдёргивая Спенсера из задумчивости. — Уэйн Луис Хорнфлай. Я не знаю, кто это, но, когда ты произнёс это имя, я увидела Энтони Перкинса в «Психо», Белу Лугоши в «Дракуле», Бориса Карлоффа во «Франкенштейне» и Энтони Хопкинса в «Молчании ягнят».
Пожалуй, стоит отметить, что Ребекка как актриса кино и телевидения тоже была, в некотором смысле, визуальным художником и по-своему не так уж отличалась от Спенсера Трудава в том, как она обрабатывала информацию. В отличие от живописи, актёрское ремесло требует речи, и этого у Ребекки тоже было в избытке, как вы скоро увидите.
— Бобби, ты произнёс это имя — и у меня живот свело, сжало в кулак, и мне показалось, будто сердце остановилось, хотя, конечно, не остановилось, но я не могла дышать, правда не могла. На миг у меня закружилась голова, будто эта кабинка — вращающаяся гондола на карнавальном аттракционе. Уэйн Луис Хорнфлай — это кто-то, кого мы когда-то знали, какой-то мерзавец или псих. Но будь всё проклято, я не могу ничего о нём вспомнить. Мои воспоминания о нём стёрты, а может, вытеснены, но кем? Почему? Что это значит?
— В лабиринте нашего прошлого, — сказал Бобби, — за каждым поворотом нас поджидает нечто похуже Минотавра.
Будучи писателем, он часто мыслил метафорами, хотя обычно они у него выходили получше этой.
— Погугли его, — сказал Спенсер.
