Друг семьи - Дин Кунц

Хармони отвернулась от зеркала и посмотрела на меня.

— Поскольку владельцы «Пьюрити» полагали, что сухой закон скоро пройдёт и их вложения ничего не будут стоить, они откладывали ремонт резервуара. Можно сказать, что моих родителей убила «Пьюрити», а можно даже сказать, что их убил сухой закон, но как ни посмотри, Бог тут был ни при чём. Это была неудача. И именно другие люди своими решениями и поступками создают нам нашу плохую удачу — и хорошую тоже. Моей удачей оказался тот потерявший управление грузовик «Пьюрити», который выгнал меня с пути волны, — и это тоже случилось из-за отложенного ремонта и угрозы надвигающегося сухого закона. Что ты обо всём этом думаешь, Алида?

Я стояла в дверях ванной, оглушённая двойным ударом — трагедии и абсурда.

— Не знаю. То есть это так… так ужасно. Как это вообще может что-то значить?

— Но значит, — сказала она. — Всё исполнено смысла. Всё. Даже смерть в патоке, как бы глупо это ни звучало. Просто всё это словно сказано нам на языке, которого мы не знаем, и нам приходится как-то переводить это, разгадывать по одному слову тут, по одному слову там.

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Радуйся жизни — вот чему я научилась. Но не теряй бдительности. Всегда доверяй правильности мира. Но не теряй бдительности. Никогда не становись ожесточённой и не впадай в отчаяние. Жизнь — великий дар. Любовь и милосердие — обещание жизни. Но не теряй бдительности. Помни: всё, что мы делаем, приносит другим людям удачу или неудачу, так что не делай того, что явно глупо или дурно. Одиннадцать лет — вот и всё, что я из этого вынесла. Это больше, чем ничего, но всё равно кажется, что этого мало.

Несколько минут спустя, когда с моими комнатами было покончено и я провожала её к двери в коридор, я сказала:

— Ты была пианисткой. Ты собиралась играть в большом оркестре. Почему же ты…

— Почему я здесь, прислуживаю в доме? В тот день моя неудача состояла из двух частей, а между ними была удача. Я потеряла родителей, но сама спаслась. А потом, на самом верхнем пролёте пожарной лестницы, споткнулась. Ступени были из металлической решётки, и некоторые уже наполовину проела ржавчина. Я ухватилась за ступеньку выше, чтобы не упасть навзничь, и пальцы вошли в отверстия. В тот же миг ноги у меня выскользнули. Весь мой вес повис на пальцах. Три на одной руке хрустнули, два — на другой.

Она подняла свои изящные руки, растопырив пальцы, словно фокусница, показывающая публике, что в них ничего не спрятано и что, следовательно, вот-вот появившийся голубь будет подлинным волшебством, а не обыкновенным трюком.

— С виду они в порядке. И работают сносно, но сносно — этого недостаточно.

Должно быть, на моём лице отразилось мучительное сочувствие, потому что она улыбнулась и сказала:

— Я счастлива, Алида. Счастлива как никогда. Я отказываюсь быть несчастной.

С её рыжими волосами, зелёными глазами, веснушками и широкой улыбкой казалось, будто она сама источает свет.

— Я люблю эту семью. Люблю людей, с которыми работаю. У меня есть молодой человек, которого я люблю, и он любит меня. Да, другие люди создают нам удачу, но часть её мы создаём себе сами. Если мы не всегда оказываемся там, где хотим, мы можем найти способ захотеть быть там, где находимся.

— Я хочу быть здесь, — сказала я. — Я всегда хотела быть здесь, только не знала, как это место найти. А потом оно нашло меня.

Она немного помолчала, глядя на меня, а затем сказала:

— Но?

Я медленно кивнула.

— Я хочу быть здесь. Моё место — здесь. Здесь я в безопасности, здесь я счастлива… но я буду начеку.

— Будь начеку, Алида.

Она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

На протяжении всего оставшегося четверга и большей части следующего дня никакой необходимости быть начеку из-за надвигающейся смерти в патоке или какой-либо иной, пусть и меньшей опасности, не возникало. В пятницу в одиннадцать часов вечера я сидела в гостиной, уютно свернувшись в кресле в ночной рубашке, и читала «Барчестерские башни». Раньше в тот же день служащий мистера Джованни Леоне доставил мне первые две пары обуви, сшитой на заказ. Подогнанные по моей ноге, мягкие, как домашние туфли, но с жёсткой подошвой, они шнуровались до того места, где лодыжки переходили в икры, и надёжно поддерживали то, что, как мне казалось, однажды могло сломаться при внезапной сильной нагрузке, — мои тонкие кости, — хотя до сих пор они ни разу меня не подводили. Я только что перевернула страницу к двадцать четвёртой главе, когда в мою дверь кто-то тихо постучал. Из-за позднего часа я подумала: будь начеку, — и отложила книгу на столик возле лампы.

Я давно привыкла скрывать свои отклонения, когда не находилась на сцене. Те, кто платил, чтобы удовлетворить своё болезненное любопытство, заслуживали того, чтобы увиденное потом тревожило их по ночам, но я всячески избегала потрясать тех, кто по своей невинности мог случайно увидеть вблизи хотя бы мои руки. Даже оставаясь одна в своих комнатах, я носила новую пару длинных до локтей перчаток, сшитых мисс Марджори Мерримен, а длинные рукава ночной рубашки обеспечивали двойное укрытие. В таком виде я подошла к двери как раз тогда, когда снова раздалось тихое тук-тук-тук.

— Кто там?

— Клайд Томбо, — сказала девочка ровно настолько громко, чтобы её голос проник сквозь дверь.

— Клайд Томбо, — сказала другая девочка.

И мальчик подтвердил:

— Клайд Томбо.

Когда я открыла дверь, я вовсе не удивилась, увидев, что, несмотря на поздний час, дети Фэрчайлдов стоят в тёмном коридоре. Они были в пижамах, босиком и явно пришли не просто с визитом вежливости. У каждого в руке был фонарик Eveready, который они держали линзой под подбородком, так что свет снизу искажал черты лица, превращая их в жутковатые маски. Перед ними, мордой ко мне, сидел Рафаэль; фонарика у него не было.

— Мы пришли, — прошептала Изадора, — пригласить тебя вступить в наш клуб.

— Что за клуб?

— Клуб Клайда Томбо.

— Хотите войти и рассказать мне о нём?

— Нет, — прошептала Гертруда. — Нам надо продолжать поиски, пока мама с папой спят и пускают слюни на подушки.

— Они не пускают слюни,