Комполка - Башибузук Александр
Правда, Зеленой, Раневской и Пельтцер количество знаменитостей не огранивалось. Рядом за столиком в одиночестве скучал кудрявый парень, на смазливой, хмельной роже которого отражалась прямо вселенская печаль и адские терзания. А чуть поодаль, тоже один, восседал здоровенный и брутальный мужик с угрюмой физиономией. Сергей Есенин и Владимир Маяковский, соответственно. Оба персонажа неспешно потягивали пивко, изредка не очень приветливо косились друг на друга, а на остальную публику почти не реагировали.
Но Лексу оба поэтических гения не впечатлили и на половину так, как увлекли Рина, Татьяна и Фаина. Тут сказались личные предпочтения, поэзию он не любил и не понимал, а советские фильмы просто обожал.
К слову, Гуля чувствовала себя в компании актрис совершенно своей, очень свободно и непринужденно, да и они сами приняли ее, как закадычную подружку. Они все вместе дружно язвили по поводу других представительниц женского пола в зале, обсуждали мужчин, хохотали, и вообще, весело проводили время. И главное, Гуле все это явно нравилось. Лекса сразу же поклялся терпеть до последнего, чтобы жена оторвалась всласть.
И попутно исподтишка любовался своей ненаглядной. В своем скромном бархатном платье-баллоне с муаровыми вставками и прической боб с коротенькой челкой она выглядела неимоверно загадочно элегантной и экзотически красивой.
Семка тоже не терялся, напропалую балагурил, рассказывал сомнительные, пошловатые байки, но, они, на удивление дамам заходили, вызывая вспышки хохота. Впрочем, скорее всего, не из-за художественной ценности баек, а из-за опустевшей уже пятой литровой бутылки крымского брюта.
Неожиданно сквозь гул в зале пробился оглушительный заунывный хрип:
— Язык поганый, агарянский, индо-какой-там-прагерманский…
Лекса с перепуга вздрогнул, помянул кобылу и уставился на сцену, с которой вещал какой-то тип крайне подозрительной наружности.
— Китайской грамоте подобный, всеевразийски несъедобный; теперь еще американский,
всё — соловьиный, басурманский… — продолжил завывать поэт, совершая хаотические экспрессивные пассы руками и перебирая хилыми ножками
— В армию бы тебя, убогий, — едва слышно сочувственно выдохнул Лешка. — Там у тебя живо просветление в мозгу наступит…
Подобную публику он считал блаженными, но, в целом, особо не порицал. Каждый с ума сходит по-разному, хотя, в армии, все-таки, быстро бы сделали человека из любого поэта.
Но стихи неожиданно вызвали в зале бурный эффект, публика одобрительно заревела, даже Есенин с Маяковским вяло несколько раз хлопнули в ладони.
— Извини, дорогая, но я прямо таки любуюсь твоим мужчиной… — неожиданно томно проворковала Раневская, пристально рассматривая Алексея. — Какой типаж! Какая стойкость! Смотрите, девочки, ему до усрачки здесь не нравится, но сидит, даже глазом не поведет!
Лекса слегка смутился.
— Офицер?.. — с придыханием поинтересовалась Фаина, плавно раскачивая бокалом вина в руке. — Пардон, командир? Выправка, выправка, мои милые, у меня глаз наметанный. Такой молоденький, а уже капитан? Эээ… — она картинно исполнила смущение. — Как там сейчас по-новому? Увы, не разбираюсь. Я бы тебе, мой дорогой, полковника влепила бы только за внешний антураж. Обожаю военных!
Фаина явно играла, но так талантливо, натурально и смешно, что все опять расхохотались.
— Экая ты дурища, Фаина… — прыснула Татьяна Пельтцер. — Не узнала? Это же Алексей Турчин, он и есть уже полковник, герой, кавалер и все такое…
— А ты откуда знаешь? — Фаина испуганно вытаращила на подругу глаза.
— Газеты надо читать, милочка! — наставительно заявила Татьяна. — Я всех героев на карандаш беру, а вдруг доведется познакомиться! — она изобразила на личике обольстительное выражение и решительно отмахнула рукой. — Вот тут я и не оплошаю!
От хохота даже зазвенели бокалы на столе.
— И у меня военный! И у меня! — опять запищала детским голосом Рина. — Никому не отдам моего чертушечку! Знаете, знаете? Он у меня кран сам исправил и половицу прибил! И на руках носит! Вот так возьмет и носит по квартире!
— Да ну? — искренне ахнула Фаина. — Не интилихент, значит! Надо брать!!! А ты, Гулька, где своего полковника отхватила?
— На водопое подкараулила… — лукаво пискнула Гуля. — Смотрю, мальчишечка такой, худенький, беззащитный, портки скинул и плескается. Тут я и накинулась! Рр-р… — она ласково и призывно рыкнула. — Да, мой родной? А он и не сопротивлялся почти…
У Лексы немедленно забухало сердце. Жену он любил просто беззаветно.
— Вот! — согласно закивала Раневская. — Их надо брать из засады! Неожиданно и молниеносно!
— И когда они без портков! — захохотали Рина и Татьяна. — Так сподручней!
Смех заглушил приветственный рев. Лекса глянул на вход и слегка обалдел. В зале появился…
Сам нарком просвещения, товарищ Луначарский. Его явление оказалось для Лешки уж вовсе неожиданным. Мало того, судя по поведению публики, Анатолий Васильевич был завсегдатаем «Сопатки» и пользовался большой популярностью у местной публики. В подтверждение, нарком прошелся по залу, поручкался со многими, в том числе с Есениным и Маяковским, после чего уединился за столиком в углу, где сразу же почтительно застыл официант.
Алексей слегка смутился, с Луначарским он был знаком шапочно, но шанс на то, что тот его опознает все-таки оставался. А светиться среди творческой богемы Лексе не хотелось. Не то, чтобы он считал особым криминалом свое нахождение здесь, а просто слегка стеснялся. В самом деле, где армия и где богема? Некое решительное несоответствие намечается.
Однако, сомнения почти сразу развеялись, но тут неожиданно воспрял Есенин.
— Шагане ты моя, Шагане… — он вскочил, декламируя стихи хорошо поставленным голосом. — Я готов показать тебе поле, про волнистую рожь при луне…
Публика мгновенно затихла, а Лекса при этом сразу заметил, что гребаный поэт не сводит глаз с Гули.
Дальше больше, по знаку Есенина официант притащил к ней за стол целую батарею бутылок, а сам поэт приволок свой стул и нахально втиснулся между Гульнарой и Лексой.
— Вы обольстительно прекрасны, прелестная незнакомка… — уверенно грассировал Есенин. — В ваших глазах расцветают тайны восточной ночи, будоража мои чувства…
Гуля мазнула по нему равнодушным взглядом, а потом иронично глянула на мужа. В ее глазах прямо читалось: ну и что, ты так и будешь сидеть и смотреть, как твою жену обольщают всякие рифмоплеты?
Мало того, Рина, Татьяна и Фаина, тоже непонимающе и возмущенно уставились на Лексу.
Семка беззвучно шевеля губами, поинтересовался: дать этому ферту по сопатке?
Лекса качнул головой и негромко предложил Есенину.
— Свалил бы ты, чучелко…
Есенин недоуменно глянул на Алексея, картинно изобразил крайнее удивление на физиономии, после чего галантно поклонился дамам за столом.
— Подождите меня, милые дамы, я скоро…
Встал и уверенно потопал на выход.
Лешка слегка растерялся, вся ситуация прямо намекала, что ему следует отправиться вслед за поэтом для разбирательства по существу. Но колотить гениального представителя новокрестьянской поэзии и лирики ему очень не хотелось. Вообще никого не хотелось колотить.
— Только не ломай ему ничего, родной, — Гуля ободряюще улыбнулась.
Собственно, на этом все сомнения и испарились. В самом деле, какая разница, басмач, бандит или поэт? Тем более, жена одобряет.
Алексей встал и тоже вышел, но при этом твердо решил не усугублять. Ну, то есть, обойтись без средних и тяжелых телесных повреждений. И даже легких, по возможности.
Есенин встретил его в пустом фойе перед туалетами. Вход в кафе был закрыт на увесистую цепь, а пожилой швейцар в потертой ливрее мирно храпел на стульчике рядом.
— Муж, любовник? Жалко тебе… — поэт развязно толкнул Лексу в грудь раскрытой ладонью. — Пусть прикоснется к прекрасному, порадуется…
Лешка нешуточно охренел и машинально пробил Есенину в «фанеру». Несильно, чтобы только в чувство привести, но в ответ, тут же прилетела размашистая, но очень быстрая, вполне рабочая двойка.
