Комполка - Башибузук Александр

Драться поэт явно умел.

Алексей едва успел прикрыться локтями, ну а потом, ничтоже сумняшеся, вылетел коленом Есенину в грудь, благо позиция позволяла.

Раздался глухой стук, поэт громко икнул, влепился спиной стену, сполз по ней на пол и застыл, со свистом втягивая в себя воздух широко раскрытым ртом.

В глазах у него застыло искреннее удивление.

— Ну что ты, в самом деле… — так же искренне огорчился Алексей. — Дыши, дыши…

Уже совсем собрался поднять гения с пола, как позади, совершенно неожиданно, раздался возмущенный рев.

— Чта-а, сука, брата-поэта лупить?!!

Лекса резко развернулся и увидел несущийся ему в голову по широкой дуге здоровенный кулачище.

Кулачище Маяковского. Как он оказался в фойе, так и осталось неизвестным.

Лешка от еще большего охренения среагировать не успел. К счастью, второй мастер рифмы слегка промахнулся, кулак скользнул сверху вскользь по волосам, Маяковский провалился, но не растерялся и тут же, рыча как медведь, вцепился в Лексу, пытаясь завалить его на пол.

— Ну, етить, в кобылью печенку… — Лешка еще больше огорчился, поддался слегка, потом швырнул поэта через бедро, а когда тот попытался встать, всадил и ему колено в грудь.

Через мгновение на полу рядышком застыли уже два гения, удивленно пялясь на Лексу.

— Будем продолжать? — Алексей присел перед ними. — Ась?

Маяковский и Есенин неохотно качнули головами.

— Тогда будем мириться! — обрадовался Лешка. — В самом деле, не чужие же?

— Поэт? — Маяковский недоверчиво повел бровью. — Почему не знаю? Чьих будешь? Имажинист? Футурист? Карамзинист?

Лекса едва не расхохотался, встал и с чувством продекламировал, отмахивая рукой.

— Тихо в лесу, только не спит барсук, яйца повесил, повесил на сук, вот и не спит барсук! Еще про лису могу…

Оба поэта дружно заржали.

— Пушкинист, значит, шельма!

Лекса помог им встать.

— Чего задрались? — уже мирно поинтересовался Маяковский, потирая грудь. — А больно бьешь, зараза…

— Да так, — спокойно объяснил Лешка. — Поспорили по поводу этих, как их там… имба и хорея, вот!

— Имба? — поэт иронично хмыкнул. — Ааа, из-за бабы, небось? — быстро догадался он. — Ну, этот может…

— Идите в жопу! — обиженно огрызнулся Есенин. — Я не хозяин моим чувствам. Ты это… Повинен, попутал немного…

— Допутаешься ты когда-нибудь… — фыркнул Маяковский.

— Сам хорош! — взвился Есенин.

— Чего, а по морде?

— Сам получишь…

— Тихо, тихо, — Лешка поспешил успокоить поэтов. — Идем, с меня шампанское.

— Мещанство, везде пошлое мещанство, — тяжело вздохнул Есенин. — Ну, идем, что ли…

— Я по пивку, — скромно заметил Маяковский. — Отхожу от вчерашнего, миль пардон.

— Не вопрос…

Неожиданно сквозь двери в фойе пробился яростный рев, гул и треск.

— Ну, нихрена себе! — в один голос с поэтами ахнул Лешка и ринулся обратно в зал.

А в зале…

Вот честно, такого Алексей себе не мог представить, даже в страшном сне.

Дрались все. Вернее, все, кроме Луначарского. Нарком так и сидел за своим столиком, через пенсне благосклонно и с интересом взирая на побоище.

Даже на сцене увлеченно тузили друг друга два непонятных персонажа, а их обоих, в свою очередь охаживал похожей на древко от знамени палкой, третий.

Семка жестко схлестнулся с матросами, Гуля с Татьяной и Риной в шесть рук без особого успеха колотили какую-то ревущую белугой жирную толстуху, превышающую их всех вместе по габаритам ровно в три раза. А Фаина, виртуозно матерясь, одной рукой отгоняла от подружек стулом других баб, а второй свирепо тягала за волосы крашенную пергидролью еще одну девицу.

Лекса переглянулся с Маяковским и Есениным.

И сразу понял, утром ему будет очень стыдно…

Глава 21

Еще до того, как Лекса вступил в бой стало ясно, что творческая богема жестко схлестнулась с остальной частью посетителей: нэпманами, криминалом и матросиками. Собственно, вопрос кого поддерживать, не стоял — конечно же, своих. К классово чуждым нэпманам Лекса точно себя не относил, так что в категорию своих автоматически попали блаженные, то есть поэты и им сочувствующие.

Но драться пришлось всерьез, в полную силу — противники оказались на редкость боевыми и тертыми, а половина изнуренных алкоголем и поэтическими прениями соратников, представляли собой весьма сомнительную боевую ценность. Хотя в энтузиазме и боевом пыле поэтам отказать было нельзя.

Победа уже была не за горами, но тут прозвучал хорошо знакомый опытным хулиганам и прочим дебоширам клич:

— Шары, мусора!!!

Прикатившая на грузовичке родная рабоче-крестьянская милиция с дружинниками приступила к делу удивительно профессионально. Все входы и выходы быстро перекрыли, парочке никак не хотевших угомониться бойцов прострелили ноги, на остальных умеренно и гуманно воздействовали прикладами и кулачищами, на этом, собственно, битва и прекратилась. А дальше, прямо в кафе, начался деловитый процесс, так сказать, отделения зерен от плевел.

Лекса уже приготовился к перемещению на цугундер и категоричному порицанию со стороны начальства после освобождения, но тут вступил в дело товарищ Луначарский. Алексею даже показалось, что он специально дожидался прибытия милиции, чтобы сыграть свою роль. Как очень скоро выяснилось, нарком водил знакомство и с сотрудниками правопорядка, так что никаких осложнений не возникло. Алексея, Семку, Татьяну, Рину и Фаину, вместе с Маяковским, Есениным и еще несколькими поэтами сразу отделили от остальных и после краткого матерного напутствия отпустили. К слову, от наркома в адрес комполка Турчина порицаний вообще не случилось, Луначарский даже обрадовался, что его встретил.

Лекса возликовал и уже приготовился слинять с Гулей от греха подальше домой, но тут, опять прозвучала роковая фраза.

— А у нас дома есть бутыль виноградного самогона, мешок яблок и окорок… — невинно пропищала Рина Зеленая. — Мой чертушечка из командировки притащил… — она без особого успеха попыталась приладить оторванный рукав к платью. — Здесь недалеко, на углу Кузнецкого моста и Большой Лубянки…

Раздался восторженный вопль:

— Гип-гип, урааа!!!

Нарком просвещения по-отцовски добродушно вздохнул:

— Как дети, право слово. Только я вас умоляю, не задирайте больше никого по пути…

Гуля цепко ухватила за локоть мужа и потащила за остальными. Отказываться от самогона, яблок и окорока она точно не собиралась. Очень неожиданно, товарищ Луначарский — тоже. Он потопал прямо во главе процессии.

Лекса, как единственный в компании трезвый человек, пришел в ужас, но деваться уже было некуда.

В общем, очень скоро все оказались в небольшой, но уютной квартирке. Импровизированный квартирник происходил чинно и патриархально: все манерно квасили самогон, словно столетний коньяк, закусывали яблоками, а Маяковский и Есенин читали свои стихи, изредка беззлобно переругиваясь. Семка захмелел, жаловался на жизнь Лешке и порывался уйти в поэты.

А Лекса…

Комполка Турчин решил воспользоваться моментом, утащил Луначарского на кухню и, фактически ультимативно, довел до наркома свои идеи о реформе народного образования в помощь Рабоче-крестьянской армии. На удивление, нарком проникся почти сразу и пообещал свое горячее участие.

А еще, у них произошел один очень интересный диалог.

— Видишь, Алексей Алексеевич, — Луначарский показал взглядом на дверь. — Талантливые ведь, шельмецы, настоящее достояние страны. Какой бы из них получился рупор народа и партии! Золотой! Но… — он тяжело вздохнул. — Горят, как мотыльки у лампы. Боюсь, сгорят совсем. Плохо все закончится, очень плохо. Из-за своего творческого бунтарства, чертова декадентства, они уже начали противопоставлять себя… — он еще раз вдохнул. — Обществу и государственной идеологии. И даже на личности порой переходят, стервецы. И защитить я их уже не смогу. И бабы их еще, сучье племя, простите. Да они и без баб сами себя легко разрушат. Что делать с ними, увы, не понимаю…