собственную тревогу, а страх за дочь, за то испытание, что ей ещё предстояло пройти.
— Ты не понимаешь, — медленно проговорил он, начиная обходить юношу по кругу, будто выискивая малейшую трещину в его броне решимости. — За стенами этого места она всегда будет в опасности. Её суть… иная. Она не такая, как остальные. Ни кровью, ни силой, ни тем, что таится в её тени. Люди из Бермона этого не поймут, не примут.
Он остановился прямо перед ним, и взгляд, казалось, прожигал насквозь.
— Ты думаешь, они не почувствуют? Поверь, почувствуют. Угроза — вот кем они её увидят. Даже если она будет молчать, даже если никогда не поднимет руку. Одна искра, и они сожгут её дотла, и тебя вместе с ней.
Слова повисли в морозном воздухе. Мужчина замолчал, позволяя тишине наполниться гнетущим смыслом своего предупреждения, но Брайан не дрогнул. Он стоял прямо, и, хотя сердце бешено колотилось в груди, его голос прозвучал спокойно:
— Я знаю. Я думал об этом всё больше с каждым днём. Но… я всё равно останусь, потому что… я выбирал не лёгкий путь. Я выбрал её.
Он обернулся и посмотрел на Талли. Та стояла недвижимо, вцепившись пальцами в ладони, отчего ногти впивались в кожу, будто только боль могла удержать её от падения. Глаза застилала белёсая пелена отчаяния.
— Я знаю, что от него не сбежать… — голос её дрожал, срываясь на шёпот. — От Хаоса, от себя самой. Я это наконец поняла. Но мне будет легче… хоть немного… если мы будем далеко. Подальше от этих стен, осуждающих взглядов, от шёпота за спиной. От воспоминаний, которые кричат из каждого камня. Я боюсь этого места, — выдохнула она, и казалось, что с этими словами сбросила с плеч невидимую ношу, которую слишком долго несла одна.
Отец смотрел на неё долго и молча, и в его взгляде не было ни прежнего гнева, ни привычного упрёка, лишь тихая печаль.
— Я знаю, Талли, — тихо произнёс он. — Я понял это ещё тогда, после того дня, когда ты пришла ко мне опустошённая и молчаливая, будто часть твоей души навсегда угасла. Ты изменилась, пряталась за натянутыми улыбками, но я видел. Всё видел. И долго, слишком долго не хотел верить, отказывался признавать, что ты не моё отражение, что твой путь иной и ты никогда не станешь такой, как я.
Он сделал шаг ближе.
— У тебя свой путь, у меня — другой. И теперь я наконец понял: не мне выбирать за тебя, не мне держать тебя в узде. Моя задача — просто отпустить.
— Что?.. — прошептала она, и в голосе звучало столько смятения и недоверия. — Ты… отпускаешь меня? Так просто? Почему не кричишь, не запрещаешь, не называешь безрассудной, как всегда?
Лестар медленно покачал головой.
— Я слишком долго пытался слепить из тебя своё подобие, — произнёс он глухо, с заметной горечью. — Я был убеждён, что закалённость — единственное спасение, а боль — лучший учитель. Я хотел, чтобы ты выжила любой ценой, чтобы никто и никогда не смог сломать тебя так, как когда-то сломали меня.
Он выдохнул, и воздух задрожал, словно от далёкого удара клинка о сталь.
— Но теперь я понимаю: я не хочу, чтобы твои глаза когда-нибудь потеряли тот живой свет, что горит в них сейчас. Ты не должна быть такой, как я. Ты должна быть собой.
Он чуть вскинул голову, и взгляд стал твёрдым и ясным:
— Я не хочу, чтобы ты навечно заточила себя в этих стенах, не хочу, чтобы повторила
