имеешь право. Но знай: когда отвернёшься, настанет время, и Звери Хаоса выйдут в наш мир. Они сожгут всё дотла. Не остановятся, как тогда, а разрушат каждую пядь земли на своём пути.
Мелисса стояла безмолвно, впитывая каждое слово.
— Наша жизнь, — продолжила Сицилия, — не жертва. Это плата, валюта, которую мы кладём на чашу весов, чтобы другие могли дышать, спать, любить, мечтать.
— Но… — голос девушки сорвался, став хриплым. — Я с ним говорила…
Королева резко подняла взгляд, и в её глазах вспыхнула тревога.
— Ты говорила с ним?
Мелисса кивнула медленно, почти с чувством вины.
Сицилия покачала головой.
— Тогда ты уже должна понимать, что с ним нельзя договориться. Всё, что он говорит, — это ложь. Прекрасная, пленительная ложь. Он говорит так, чтобы ты захотела отдать ключ от тюрьмы добровольно. Он совращает, я знаю, ведь я была под его контролем. Часы, может, больше… И я думала, что справлюсь, ведь я сильна, умна, но всё, что осталось после, это лишь пустота и ни капли былой уверенности.
Она замолчала. Грудь тяжело вздымалась. Пальцы дрожали, будто удерживали в себе нечто куда страшнее слов.
— Хаос не может быть другом, — прошептала наконец. — У него нет сердца. Нет формы, цели, мотива. Он хочет только свободы. И если мы дадим её ему… всё закончится.
Мелисса смотрела на неё, не моргая. Слова матери тяжело легли на сердце и не отпускали. В голове шумело, горечь и безысходность смешались в одно целое. Она хотела закричать, ударить, что-то сломать — хоть что-то, чтобы вернуть контроль, но тело не слушалось. Только пальцы предательски дрожали, и она сжала их так сильно, что побелели костяшки.
— И это всё?.. — наконец произнесла. — Всё, что у нас есть? Терпеть, держать, платить, как будто… я не человек и у меня нет выбора?
Она сделала шаг назад, и каблук ударился о каменный пол. Лёгкий, сухой щелчок разнёсся по комнате. Сердце бешено заколотилось. Гнев, обида, боль — всё взвилось в груди, словно нарастающая буря.
— А ты знаешь, каково это — чувствовать, как он зовёт? — прошептала она, глядя в пустоту за окном. — Как он говорит не голосом, а шепчет внутри. Мягко, убедительно, как будто… понимает. Видит меня такой, какая я есть. Единственный, кто видит. — Она глухо рассмеялась. — Я почти поверила. Почти. И знаешь, что страшнее всего? Я ведь хотела поверить.
Опустила голову, позволив белоснежным прядям упасть на лицо, скрывая от матери своё искажённое болью лицо.
— Я знаю, каково это, Мелисса, — голос Сицилии впервые прозвучал не как приказ или упрёк. — Он этого и хочет. Хочет сломать, внести смуту во всё, во что ты веришь, поставить под сомнение каждый шаг, каждую мысль. Тебе нельзя поддаваться.
Королева сглотнула, и в её глазах мелькнула тень давней боли.
— Дальше будет только сложнее. Когда ты примешь мою силу, он будет везде, словно ветер, шептать сквозь стены, звучать в звоне колоколов, в дыхании огня и шелесте деревьев. Он будет внутри тебя. Но он — не ты. Запомни это.
Белая пелена застлала глаза Мелиссы. Слёзы вырвались внезапно, будто сломалась плотина, хранившая горечь всех одиноких ночей. Она всхлипнула, потеряла равновесие и почти упала на колени, но голос Сицилии мягко остановил её:
— Ну что ты… Иди ко мне.
Голос её был тёплым и хрупким, как у той женщины, что когда-то держала её за руку в
