белоснежных прядях волос, будто пытаясь распутать клубок собственных мыслей. Всё в ней словно промёрзло насквозь — и комната с голыми, каменными стенами, и собственное дыхание, и разум, скованный бесконечными сомнениями. Как невыносимо тяжело быть одновременно судьёй и палачом для самой себя. «Почему у жизни нет чётких правил?» — глухо звучал внутри голос. «Почему никто не говорит, что правильно, а что нет? Почему мы должны сами решать?» Словно в ответ, сердце болезненно сжалось, и она прикусила внутреннюю сторону щеки. Горечь крови смешалась с горечью мыслей. Мир вокруг замер, пока она погружалась в себя, поэтому и не услышала стука. Лишь когда дверь бесшумно приоткрылась и в проёме застыла коляска, взгляд наконец сфокусировался.
На пороге стояла королева Сицилия. Её силуэт был пугающе хрупким, будто сам воздух медленно высасывал из неё жизнь. Бледное лицо, глубоко запавшие глаза подчёркивали резкость скул, шея выглядела неестественно тонкой и длинной. Руки безвольно лежали на коленях, словно чужие. Но взгляд оставался прежним — пронзительный синий взгляд женщины, которая знала, как править и как умирать.Сзади коляску толкал наставник. Он едва заметно кивнул девушке и, по едва уловимому знаку королевы, отступил за дверь, оставляя их наедине.
Мелисса вскочила, поспешно склонилась в поклоне, но ответа не последовало, только тяжёлое, гнетущее молчание. Лицо королевы исказилось недовольством, губы поджались, словно от горечи несказанных слов.
— Почему ты выглядишь так, словно уже стала королевой? — наконец произнесла она. Голос звучал тихо, но в нём ощущалась привычная властность.
Девушка не ответила. Горло сжалось от подступающих слёз. Её мать… если она вообще была ей матерью. Нет, не мать — Королева. Женщина, давшая ей кровь, но никогда не дававшая тепла. И всё же видеть, как она тает на глазах, с каждым днём становится прозрачнее, губы теряют цвет, тело содрогается от боли при разрыве очередного портала, было невыносимо. Каждый вечер в пустых покоях Мелисса прятала лицо в подушку и беззвучно плакала. Раньше рядом были Талли и Бернар, но та злополучная поездка всё изменила. Все вернулись с ранами, каждый по-своему одинокий и она — тоже.
— Ты всё ещё хочешь стать королевой? — голос Сицилии прорезал воздух, словно отточенный клинок. — Или уже нет сил?
Мелисса сжала кулаки. Вопрос был не о короне. Он был о выживании, о выборе, о том, сможет ли она оставаться сильной, когда всё рушится, когда не на кого опереться, когда внутри не остаётся ничего, кроме пепла. Она подняла голову и посмотрела в глаза той, чью жизнь уносил каждый новый день. В этих глазах было всё: страх, гнев, слабость, надежда. То, чего Мелисса раньше не замечала. И, возможно, впервые она почувствовала сострадание.
Глубоко вдохнув, она ответила:
— Я не знаю, но я не сбегу.
Королева медленно выдохнула. Казалось, даже этот вздох стоил ей невероятных усилий. Откинулась на спинку кресла, и в этой минуте тишины между ними что-то изменилось. Пространство между матерью и дочерью больше не было
