Осколки миров - Кутрис
И тут до меня дошла вся чудовищная насмешка судьбы. Я сражался с японцами, тонул в Атлантике, бился с призрачной рысью, и всё для того, чтобы в итоге найти свой конец здесь, в богом забытой степи иного мира, у разбитого поезда, который шёл невесть куда и невесть когда.
Сжав кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь, я судорожно ударил сапогом, отправляя пыльный чемодан в сторону, и он, перевернувшись, с глухим стуком шлепнулся на пол, подняв облако затхлой пыли. Из него выпало несколько пожелтевших кружевных женских сорочек, истлевших почти в прах. Но мой взгляд зацепился не за них, а за тот лист, на котором лежал чемодан.
Это была газета. Целый разворот, смятый, порванный по сгибу, но уцелевший. Бумага была грубой, желтоватой, но еще достаточно прочной. Я машинально, почти не глядя, поднял ее, стряхнул пыль, и привычное ощущение газетного листа в руке на секунду вернуло меня в знакомый мир, который я покинул совсем недавно.
И тогда я увидел дату…
Мозг, затуманенный болью и усталостью, отказывался ее воспринимать. Я зажмурился, с силой протер глаза тыльной стороной ладони, оставив на лице полосы грязи, и снова посмотрел.
Воскресение, 28 июня 1914 года.
Сердце замерло, а потом ударило с такой силой, что стало трудно дышать. Я осекся задыхаясь. Ищущим взглядом пробежал по заголовкам, отпечатанным кричащим, жирным и траурным шрифтом:
ATTENTAT MONSTRUEUX À SARAJEVO! L'ARCHIDUC FRANÇOIS-FERDINAND ET SON ÉPOUX ASSASSINÉS! L'EUROPE SOUS LE CHOC!
«Чудовищное покушение в Сараево! Эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга убиты! Европа в шоке!»
Я снова прошептал дату, пытаясь ее осмыслить. Двадцать восьмое июня. Тысяча девятьсот четырнадцатый год.
Но это же… Будущее. Мое будущее. Из моего апреля 1912-го до этого дня — два года. Два долгих года. Ещё и убийство эрцгерцога…
Холодный пот выступил на спине. Я лихорадочно, почти не видя строк, скользил взглядом по колонкам текста, выхватывая отдельные слова и названия мест. Сараево. Босния. Гаврило Принцип. Сербские националисты. Угрозы Австро-Венгрии.
Но как?.. КАК⁈
Неужто я мистическим образом оказался в будущем, и это убийство — лишь далекий эпизод истории, который интересен только архивариусом? Или же и я, и этот треклятый поезд перенеслись куда-то ещё, будь то прошлое, будущее или вообще иной мир?
Я судорожно сжал газету, и она хрустнула в моих пальцах.
Логика. Тот последний бастион, за который цеплялось мое сознание, рухнул с оглушительным грохотом. Это был не просто перенос в пространстве. Это было что-то бесконечно более чудовищное.
Но пока я не найду живых людей, что смогут ответить на мои вопросы, предполагать можно всё что угодно.
Не для меня дни бытия
Текут алмазными струями!
Я плюнул на ржавчину под ногами. Нет. Эта участь не для меня. Я не стану ещё одним скелетом в этой проклятой степи.
Закончив обыск, я выпрямился, расправив плечи, и боль от раны пронзила меня почти нестерпимой болью, напомнив, что я жив.
— Цветок сорвут — не для меня! — прошипел я, глядя на безнадёжный горизонт.
Пуля, может и ждёт меня. Но это будет пуля, выпущенная в честном бою, а не тихий угар забвения в степной пыли.
Развернувшись, я твёрдой походкой, какой ходил когда-то по плацу, направился прочь от обломков на запад, туда, где утром видел зовущий отблеск. Я пойду на этот свет. И если это ловушка, что же, я уже и так в самой большой ловушке на свете. А коли так, то мне терять нечего.
Шаг за шагом, превозмогая ноющую боль в плече и гнетущую тоску неведения, я упрямо двигался на запад, туда, где видел спасительный отсвет. Солнце, беспощадное и равнодушное, медленно поднималась всё выше у меня за спиной, укорачивая тени от редких камней.
Мысли неотступно возвращались к увиденному. Картина того крушения не давала покоя, ворочалась в сознании, словно неудобный камешек в сапоге. Да, допустим, этот стальной левиафан, как и я, был исторгнут из нашего мира и швырнут в эту богом забытую степь. Сия фантасмагория хоть как-то укладывалась в голове, хоть и с чудовищным скрипом.
Но далее следовали вопросы, от которых стыла кровь. Кто прикончил тех несчастных? Пуля в голову это дело чьей-то злой и расчетливой воли. И куда, в конце концов, подевались остальные? Скарба в том вагоне было на добрые полдюжины человек, если не больше. Вещицы, чемоданы, женские уборы — всё это осталось, будто люди испарились в воздухе, оставив после себя лишь прах да кости.
Эти размышления наводили на мрачные догадки. Значит, кто-то или что-то здесь есть. Или был. Мародеры, поживившиеся добром и прикончившие немногих оставшихся в живых? Или же обитатели сего странного мира, для которых поезд, свалившийся с неба, стал нежданной добычей? А может, те самые твари вроде белой рыси, только куда более разумные и куда более жестокие?
Степь молчала, отвечая мне лишь порывами ветра, гулявшего в высокой траве. Тишина была звенящей, настороженной, и от этого становилось еще более жутковато. Каждый бугорок на горизонте мог таить в себе угрозу, каждый шелест погона — предвещать новую атаку.
Я стиснул зубы и поправил самодельную перевязь, впивавшуюся в тело. Страх и отчаяние — худшие советчики. Выжить здесь можно лишь с холодной головой и твердой рукой. А посему — вперед, на зов той далекой вспышки. Надежда, даже самая призрачная, все же лучше, чем безнадежное ожидание конца в этой бескрайней безмолвной степи.
Незаметно для самого себя, преодолевая очередной пологий подъем, я взошёл на невысокий взгорок. Верстах в двух к северу от моего пути, словно клякса, на блёклом акварельном пейзаже зияло угрюмое тёмное пятно. Оно резко, до неестественности контрастировало с поблёкшей зеленью степного разнотравья.
Словно чудовищный всепоглощающий пожар когда-то выжег здесь всё дотла, не пощадив ни былинки. На чёрной мёртвой земле, похожей на спекшийся шлак, торчали в немом укоре почерневшие обугленные скелеты бревен. Они вонзались в небо кривыми обломанными зубами, обозначая контуры того, что когда-то было творением рук человеческих.
Плененный мрачным видением, я свернул с намеченного пути и двинулся прямо на север, к тому зловещему пятну. С каждым шагом ощущение неправильности, чужеродности этого места нарастало, давя на сознание тяжелее степного зноя. Вскоре я уже мог различать детали, и от этого кровь стыла в жилах.
То, что издали казалось лишь пожаром, вблизи предстало картиной полного и тотального уничтожения, словно здесь поработала не слепая стихия огня, а какая-то методичная, яростная, карающая
