Осколки миров - Кутрис

длань. Но не это было самым странным. Архитектура, вернее, то, что от нее осталось, не имела ничего общего ни со степными куренями, ни с русскими избами, ни с какими-либо иными постройками, виденными мною в странствиях.

Это был словно бы хутор, но перенесенный сюда прямиком из глубин Средневековья, и притом из самых мрачных его уголков. Обгорелые скелеты домов были сложены из мощных почерневших балок, собранных в причудливый каркас, промежутки между которыми когда-то были заполнены глиной и камнем. Ныне осыпавшимися и спекшимися в единую жуткую массу. Кое-где угадывались остроконечные фронтоны, низкие, будто придавленные горем, дверные проемы и крошечные оконца, более похожие на бойницы.

Осторожно ступая по хрустящему под ногами пеплу, я начал свой скорбный обход сего мертвого царства. Глаза, привыкшие к бескрайности степи, теперь жадно выискивали хоть какой-то намёк на жизнь, на причину случившегося, на крупицу надежды. Рука непроизвольно тянулась к эфесу клинка, будто холодная сталь могла защитить от гнетущего ужаса, витавшего среди почерневших балок.

Среди хаоса обгорелых развалин мой взгляд уловил знакомый силуэт — невысокий сруб, увенчанный покосившимся воротом с оборванной цепью. Колодец. В горле пересохло не только от жары, но и от внезапно вспыхнувшей надежды. Я почти побежал, спотыкаясь о булыжники, уже чувствуя во рту вкус чистой ледяной влаги.

Но уже в десятке шагов ноздри уловили новый страшный запах, примешивающийся к запаху гари. Тяжёлый, сладковато-приторный, отвратительно знакомый по полям сражений запах тления и смерти.

Надежда начала угасать, сменяясь леденящим предчувствием. Я замедлил шаг и подошёл к колодцу, как приговорённый к казни.

Ворот был сломан, бадья сорвана и валялась в стороне, изуродованная. Заглянув в зияющую чёрную прорубь, я сначала ничего не увидел, лишь тьму. Но потом глаза привыкли, и солнце, стоявшее в зените, упало лучом вглубь шахты.

То, что я увидел, заставило меня отшатнуться и едва не потерять равновесие. Колодец не был бездонным. Он был почти до верхнего венца забит телами. Мужскими, женскими, детскими. Они лежали в неестественных, ужасных позах, спрессованные в одну массу. Пустые глазницы были обращены в небо, которого больше никогда не увидят. Их одежда — грубые холщовые рубахи, платья, порты — была не современного покроя. Она кричала о глубочайшей старине, о каких-то забытых веках. Лица или то, что от них осталось, застыли в последней немой мольбе или гримасе невыразимого ужаса.

Я зажмурился, но страшный образ уже намертво отпечатался на сетчатке. По спине пробежали ледяные мурашки. Рука сама собой перекрестилась, ища защиты у Бога, в которого верил уже больше по привычке. В горле встал ком. Это был уже не просто пожар. Это была адская бойня, картина которой могла бы присниться разве что в кошмарном бреду.

Отшатнулся от края колодца. Спина покрылась леденящим потом. Ноги сами понесли меня прочь от этого места осквернения, этого средоточия смерти. Я рухнул на колени у почерневшего фундамента сгоревшего дома, судорожно глотая воздух.

— Что за чертовщина? — пронеслось в сознании, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пожарище! Взрыв… Что их связывает? Только катастрофа. Всесокрушающий слепой хаос. Как и то, что предшествовало моему здесь появлению.

Мысль зацепилась за последнее, и меня осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Кораблекрушение. Крушение поезда. Крушение целой жизни этого хутора. Все — падение, обрыв, конец. Неужели те самые святые отцы, коих я слушал в гимназии с плохо скрываемой скукой, были в чем-то правы? И нам воздается по грехам нашим? Но вместо царствия небесного, ада с котлами или даже чистилища — это?

Жуткая, нелепая догадка крепчала, обретая черты чудовищной логики. Что, если это и есть загробный мир? Не тот, что обещали в церквях, а нечто иное, непознанное и безбожное. Юдоль скорби для тех, чья смерть была внезапной и страшной, кто ушел в момент великого катаклизма. Мы все — обломки, выброшенные на этот берег вечности. И здесь нам суждено доживать свой век, блуждая среди руин собственных и чужих жизней, среди эха былых катастроф.

Я поднял голову и посмотрел на синеватое чуждое небо. Ни рая, ни ада. Лишь бесконечная равнодушная степь да холодный ужас осознания. Возможно, я уже мертв. И это мое посмертие.

Сплюнув густую, вязкую от жажды и страха слюну, я приложился к фляге и сделал небольшой бережливый глоток. Сладковатая влага показалась теперь горьковатой от осознания того, что я увидел. Она не освежила, а лишь на миг отвлекла от тягостных дум.

Я сунул флягу назад в баул и, поправив плечевую перевязь, снова зашагал прочь от этого места, на запад, туда, где видел отсвет. Но теперь каждый шаг давался с удвоенной тяжестью. Не только рана ныла — ныла душа, отравленная увиденным.

Глава 5

Юдоль скорби.

Мысли неотвязные и мрачные, возвращались к одному. Если пожар и резня — дело человеческих рук, то где теперь эти лихие люди? Трупам в колодце не больше четырех-пяти дней.

Встреча с ними в моём теперешнем состоянии — с одной рабочей рукой, с пустым наганом и выдохшимся последним зарядом сил была бы совсем не кстати. Это был бы не бой, а бойня. И финал её был бы куда страшнее и мучительнее, чем та быстрая смерть в ледяной воде, от которой я мог помереть третьего дня.

Я напрягал зрение, вглядываясь в каждую складку местности, в каждый кустик бурьяна, за которыми могла затаиться потенциальная засада. Степь, еще недавно казавшаяся пустынной и безжизненной, теперь казалась населенной угрозами. В шуршании сухой травы от ветра мне мерещились крадущиеся шаги. Крики одиноких птиц перекличкой разведчиков.

Я шел, сжимая эфес японского клинка, и чувствовал себя не охотником, а загнанным зверем, который чует приближение своры и знает, что шансов на спасение нет.

Час за часом тянулся мой путь через безмолвную степь. Ноги гудели от усталости, а солнце, поднявшееся в зенит, жгло немилосердно. Но, слава богу, более мне не попадалось на глаза ни следов крушений, ни пепелищ. Степь была пустынна и безжизненна, и в этом была её благая милость — ничто не напоминало более о кошмарах, случившихся здесь, в этом забытом Богом и людьми месте.

После полудня, когда тени съёжились под ногами, а от нагретой земли в воздухе заплясало марево, силы мои были на исходе. С облегчением, граничащим с блаженством, я присел на свой пробковый жилет, что уберёг меня от пучин океанских. Сняв фуражку, я вытер со лба град солёного пота и, отломив кусок тёмной, почти чёрной копчёной рысятины, принялся жевать её не