Господин следователь 14 - Евгений Васильевич Шалашов
Подействовало. Деньги Серов взял, оставил на холсте свою подпись, отказался от чая, сложил мольберт, кисти и уехал.
Проводив Валентина Александровича, мы с Леной вернулись в мастерскую, которая опять превратилась в обычную комнату, в которой складируется мебель. Посмотрели на портрет, поставленный на старые стулья. Художник сказал, что пока его лучше не трогать — пусть краски окончательно высохнут. Еще надо придумать — как бы его прикрыть, чтобы питерская пыль не оседала и не прилипла. Решил, что сооружу защитный барьер, а сверху мы набросим какую-нибудь простынь.
А еще нужно заказывать раму. Мы с девчонками успели поспорить: я настаивал, что рама должна быть простая и гладкая, женщины пытались переубедить — дескать, нужно что-то такое, вычурное, со цветами и листьями. Обычно я с девчонками не спорю, но тут уперся. В конце концов решили, что дождемся приезда родителей, посоветуемся.
— Устала, — пожаловалась Леночка, уткнувшись мне в плечо. — Ваня, пообещай, что ты больше художников не приведешь, и меня позировать не заставишь?
— Не приглашу, — пообещал я. — В крайнем случае — либо Репина, либо Харитонова. Те, вроде, свои модели не мучают.
Погладив Лену по спинке, утешил:
— Хорошо, что мы не Сезанну портрет заказывали. У того, говорят, натурщики в обморок падают от усталости.
— Нафиг Сезанна, — пробормотала супруга. — И Репина с Харитоновым туда же. Сидеть по два часа — офигеть!
Эх, Анька. Ладно, что ты сама таких словечек у меня нахваталась, но зачем же Леночку-то научила? Была же такая воспитанная барышня, а как повелась с дикой Анькой, поднахваталась. Недавно горничная доложила — дескать, господин Чехов пришел, принять просит. Я-то бы принял, поговорил, все простил — как же гению фельетон не простить? Но Леночка строго сказала: «Антона Павловича — нафиг, ибо — не фиг!».
Если супруга говорит, что Сезанна с Репиным следует послать на фиг, спорить не стану.
— Как скажешь, — послушно ответил я. — Мы с тобой лучше в фотосалон сходим, там все быстро. Птичка вылетела — и, готово. Зато ты не зря мучилась — портрет получился изумительный.
Поцеловал супругу, а у той, вроде бы, и силы появились, потому что деловито спросила:
— Где повесим? В спальне или в твоем кабинете?
— В гостиной, на самом лучшем месте, — заявил я. — Снимем Чистякова, а тебя, то есть, твой портрет и повесим.
— Батюшка обидится, — засмеялась Лена. — Ему эта картина очень нравится.
Картина Павла Чистякова — нынешнего классика, академика и прочее изображала княгиню Ольгу, вершившую суд над древлянами. Там и Ольга — будущая святая, с искаженным от гнева лицом, поднимавшая вверх свою длань, и суровые воины в доспехах, и древляне — мужики, одетые в шкуры, покорно ждавшие разрешения своей участи. А на заднем плане горящий Искоростень.
Лучше бы художник изобразил что-нибудь попроще. Скажем — княгиня Ольга собственноручно поджигает баню, в которой моются послы от древлян. Но батюшке картина почему-то нравилась. Пожалуй, Лена права. Пусть Валентин Серов висит в наших комнатах, пока не явится осознание того, что это гений.
— Ты чаю попьешь или сразу на службу пойдешь? — поинтересовалась Леночка. Лукаво улыбнулась: — А может, обеда дождешься, а уже потом сходишь?
Откровенно-то говоря, последние две недели я службу почти игнорировал. Разумеется, показывался там ежедневно, давая понять, что я тут, но почти ничего не делал. Единственное занятие — переписка с военной прокуратурой. Коль скоро Федор Кокарев у нас, у гражданских лиц, числится за военным ведомством, то уголовное дело мы переслали в военную прокуратуру. Там поначалу обрадовались — ну-ко, ты, готовое, да еще и раскрытое дело, с уликами и подозреваемым, пиши обвинительное заключение и передавай в военный суд, потом спохватились. Теперь военный следователь должен допросить унтер-офицера Кокарева об обстоятельствах, которые привели его к плену, установить — не служил ли он турецкому султану, и все прочее. Дальше будут отменять приказы командира полка, командующего корпусом, по которым Кокарев числится пропавшим без вести. Потом нужно человека в списках части восстанавливать, отправлять в запас.
Чувствую, военно-бюрократическая машина проволокитит с полгода, если не дольше, а потом дело-таки вернут нам. В общем, я нечто подобное и предполагал с самого начала. Зато и я при деле, и у начальства вопросов нет — чем занимается следователь по важнейшим делам? Разумеется — важнейшими делами.
— Дождусь обеда, потом на службу пойду, — решил я. Посмотрев на портрет, полюбовался и на него, и на супругу, сказал: — А твой портрет мы нашим детям завещаем. Со временем он огромные деньги будет стоить, коллекционеры и музеи из-за него драться станут. Надеюсь, он в нашей семье останется, как фамильное сокровище.
— Думаешь? — недоверчиво спросила супруга.
— Даже не сомневаюсь. Скоро Серова станут к себе зазывать все, у кого деньги есть.
Наш разговор прервала Анна, влетевшая в комнату, словно маленький вихрь. Барышня вначале обняла меня, потом Леночку, потом опять меня, расцеловала обоих и победно взмахнула каким-то листом бумаги:
— Ваня! Лена! Что я нашла!
Мы с Леночкой переглянулись. Лист бумаги и Анькины вопли могли означать все, что угодно — хоть изобретение нового взрывчатого вещества, а хоть что-то конструктивное, вроде таблеток от головной боли. Давно собираюсь аспирин изобрести, только не знаю, как.
Но следом за Аней вошла Полина — человек более серьезный и рассудительный, пусть и поэтесса. Единокровная сестричка Ани тоже не преминула нас расцеловать.
— Девчонки, а что случилось-то? — не выдержал я.
— А то, что мы с тобой и на самом деле брат и сестра! — радостно выпалила Анька, а Полина хмыкнула: — Между прочем, и со мной тоже.
— Все люди братья, — глубокомысленно изрек я, а потом, посмотрев на барышень, дополнил: — А еще и сестры… немножко.
— А я серьезно, — сказала Анька, хватая меня за рукав и увлекая к столу. — Ты свою родословную хорошо знаешь?
— Э-э… — неуверенно проблеял я. — По мужской линии — более менее.
Ну да, когда в Новгороде очутился после ДТП, вживался в образ студента Вани Чернавского, пытался изучить своих предков, но дошел только до стольника Трифона Чернавы, который по приказу Ивана Грозного ездил отбирать у опального боярина Федорова-Челяднина село Ерга, но с этим вышел конфуз, потому что боярин, накануне ареста, отписал и село, и деревни Кирилло-Белозерскому монастырю.Будь это другой монастырь — Ферапонтов там, или Череповский Воскресенский,
