Господин следователь 14 - Евгений Васильевич Шалашов
— Валентин Александрович, кого из барышень выберете для портрета? — поинтересовался я. — Можете написать мою жену, можете сестренок — хоть Аню, а хоть Полину. Хотите — напишите портреты с каждой из них. Меня, скажу сразу, увековечивать не нужно.
— А я бы и не стал вас писать, — сообщил Серов.
— Да? — удивился я. Даже обиделся. — Неужели я вам настолько несимпатичен?
— Нет-нет, Иван Александрович, — заволновался художник. — Дело в том, что я не смог бы передать на холсте ваш взгляд.
Не удержавшись, полез в стол, где у меня лежит зеркало, всмотрелся. Взгляд как взгляд. Глаза неопределенного цвета — не то синие, не то зеленые, вечно путаю.
— И что не так с моим взглядом?
Художник немного задумался, потом ответил:
— Я считаю, главное, что должен отобразить художник — это взгляд. Я сегодня наблюдал за всеми вами. Попытался уловить, что могут сказать ваши взгляды.
— И что они вам сказали?
— У Елены Георгиевны взгляд влюбленной женщины. Поэтому, если начну писать ее портрет — вам придется быть вместе с ней, сидеть напротив.
— Почему? — удивился я.
— Потому что она смотрит так только на вас. Если Елена Георгиевна переводит взгляд на кого-то другого — хоть на меня, хоть на ваших сестричек, взгляд у нее становится совсем иным. Да, он очень милый и добрый, но другой. Барышень она любит, ко мне относится приветливо, но это не то. Мне бы хотелось, чтобы моя невеста на меня так смотрела.
Невеста, сколько помню, Ольга Трубникова, которую Валентин Серов неоднократно писал?
— Возможно, ваша невеста так на вас и смотрит, только вы это не замечаете, — примирительно сказал я. — Я ведь тоже влюбленного взгляда своей жены не замечаю — думаю, так и надо.
Приятно, конечно, что посторонние люди отмечают взгляд, которым Леночка на меня смотрит, но обсуждать это не хочется. Это только наше. Переводя разговор на другое, спросил:
— А у барышень?
— У Полины взгляд ребенка, который пытается оправиться от какого-то горя. Не знаю, от какого именно, но взгляд у нее именно такой. Заметно, что оправляется, но очень медленно.
Я с уважением посмотрел на художника. Спасибо. Полинка оправляется — уже хорошо. Понятно, что мы вдруг и сразу не станем ей родными людьми, но мы пытаемся.
— А что с взглядом Ани?
— А с Аней еще интереснее, — покачал головой Валентин Александрович. — Кажется — взгляд очень умный, в чем-то даже расчетливый, но где-то в глубине прячется что-то недосказанное. Вы ведь с ней не родные брат и сестра? Кузены?
— Наверное, даже дальше, чем кузены. — улыбнулся я, не желая посвящать художника в суть наших родственных отношений, в которых мы и сами не разобрались.
— Тогда понятно. Даже между кузенами так случается, что они влюбляются в друг друга. Мне кажется, Аня влюблена в вас, только она это скрывает.
Вот те раз… Аня в меня влюблена? Быть такого не может. Нет, художники, даже великие, тоже умеют ошибаться.
— Валентин Александрович, а как Ане удалось уговорить вас поужинать? — полюбопытствовал я.
— Признаться, я не люблю садиться за стол в тех домах, где придется работать, — пояснил художник. — Мне кажется, что хозяева как бы снисходят ко мне — дескать, нужно же покормить бедного художника, облагодетельствовать. А меня, признаться, это раздражает. А ваша сестричка заявляет — мол, а мы ради вас самую лучшую куриную печень искали, в сметане ее тушили. Знаем, что вы ее любите. Как же после такого не пойти?
Это уж точно. Получается, не снисхождение к бедному художнику, а знак уважения. Тем более — Анечке сегодня разрешили самой готовить. Разумеется, младшая сестричка (пусть она на три месяца старше) тоже задействована. Полина печень вымачивала в молоке, рис промывала.
— Иван Александрович, а как вы узнали, что я куриную печенку люблю?
Как я узнал? Да из воспоминаний современников Валентина Серова. Я бы и не запомнил, но сам люблю куриную печень, тушеную в сметане.
— Валентин Александрович, это мои барышни узнали, — попытался я выкрутиться. — Аня — она студентка Женского медицинского училища, Полинка вообще гимназистка. А девчонки, они всегда и все знают, тем более, что вы художник уже известный.
— Так уж и известный? — недоверчиво протянул Серов.
— Если гимназистки с курсистками знают ваши гастрономические пристрастия, значит, известный, — уверенно сказал я.
И что после такого можно возразить? Даже самый скромный художник испытает прилив творческих сил и гордости.
Но мне интересно другое.
— А все-таки, что не так с моим взглядом?
Художник замялся.
— С вашим взглядом… Нет, все так, но, понимаете, такая странность… Кажется, все хорошо, все правильно. Мне даже не сформулировать… Такое впечатление, что внутри вас скрывается какой-то другой человек, или его душа. Если я начну писать ваш портрет, то ваш взгляд не смогу отобразить. Даже не знаю, что у меня получится.
— У вас получится взгляд мертвеца? — невесело улыбнулся я, задумываясь — а не отказаться ли, пока не поздно, от услуг художника?
— Нет, не мертвеца, — заторопился художник. — Взгляд у вас очень живой, просто он не такой, каким должен быть. Говорю — внутри вас совершенно посторонний созерцатель, наблюдатель, хотя вы здесь. Разумеется, мое мнение субъективно. Но я не уверен, что что-то получится, поэтому и браться не стану.
Определенно, Валентину Александровичу следовало бы лет триста назад родиться. И не у нас, а где-нибудь в Испании. Трудился бы в Святой Инквизиции, выявлял тех, в кого дьявол вселился. Правда, предки у него подкачали.
— Тогда давайте, вы портрет моей супруги напишете, а там посмотрим, — предложил я. — По оплате, думаю, договоримся. Какая сумма вас устроит?
— Не знаю, — пожал Серов плечами. — Когда работа будет готова, посмотрите, сами оцените.
Ну ешкин же кот! Теперь ломай голову — сколько заплатить? Ладно, посмотрю, оценю. О, Аня оценит! Как хорошо, когда имеются такие люди, как сестренка.
— Сразу скажу, что я не знаю, сколько времени займет работа. Это может быть и
