Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

запечатления общей логики, согласно которой конструируются их амплуа и, собственно, расширяется поле зрения реципиента, горизонт возможных канонов. Обе вольно или невольно создают интертекстуальные лабиринты, где коллапсирует повседневность как рецептивный модус. В этом их активное появление, центрирующее взгляд, похоже на перформансы, акционизм или иное художественное действо, которое не столько вписывается в рутину Умвельта, сколько деформирует его возможностью невозможного существования. Пожалуй, даже на инсталляцию, проникающую из материальной действительности в цифровую среду, заполняющую дисплеи зрителей и память на серверах.

Хофманнита несет печать изящной красоты декаданса, обуздывающей безобразное и дефект, воссоздающей красоту конфликта между витальностью и ее исчерпанием, балансирующим на грани распада. Ее избыток – избыток роскоши быть молодой и живой, сопротивляясь эффектам запрета от публичного до приватного уровня, от социального измерения до измерения нормализованного или усредненного отношения к себе. Я бы обозначил фактуру канона, пестуемого в ее видеороликах, клипах, песнях и снимках, как канон бунта, оттесняющего кризис человеческого становления, охватывающий взросление и становление. В сущности же, ее канон – она сама, рискующая отдать идентичность во власть сценографического имиджа, всех мизансцен, умножающих образ. Названные процессы взросления и становления неотвратимы, но с поддержкой виртуальной доктрины онтологического их влияние сглаживается, артикулируются лишь те грани, что испытывают усиливающее их воздействие.

Карина же существует в разрезе иной гармонизации категорий. Воспеваемая и одновременно эксплуатируемая ею красота видится мне красотой боттичеллиевской, самой по себе содержащей ноты превзойденного естества. Ее образ служит вместилищем невместимой витальности, удерживаемой только в кадре. Модификаторы образа и его явленности в обработке снимков дополняют это, нарочно делая цифровую явленность невоспроизводимой в обыденной действительности, неприкасаемой для обычного существования. Ее присутствие в кадре зачастую сопровождается диссонансом оцифрованного физического присутствия и речи, поведения, того, что сосредотачивает внимание и подпольно нашептывает монолог притаенного «Я», противящегося контакту или жаждущего сокрытия. Этот канон я бы нарек вариацией канона экспансии, избытка, гипертрофии жизни. Впрочем, и он остается ее личным каноном, потому как привязан к структуре биографии ее образа.

В обоих случая красота стоит поверх безобразного как рискованной переполненности смыслами, констатирующими абрис, палитру, фактуру взглядов и всего присутствия в целом. Они собственным существованием преследуют красоту, немыслимую без артикуляции ее континуальной природы в калейдоскопе манифестаций образа. Что происходит из-за синтеза безобразного и прекрасного, угрозы утраты формы и ее постоянной переполненностью, словно само наполнение и есть форма без сдерживающих рамок. Цифровой канон почти никогда не стагнирует, так как учитывает развитие носителя. Однако подсвечиваемые им черты эволюции продолжают артикуляцию расцвета вместо кризиса, позволяя быть совершенным, – от значения совершенно Иного как отличного от «Я», контакт с которым может радикально разниться с ожиданиями от имиджа, до значения совершенства как идеализации вектора существования. Их красота – красота желания вопреки, иррационального, и плотоядного, хищно вплетающегося в сеть нейронных реакций желания.

Безобразное здесь – оттиск невозможности и переполненности. Категория, символизирующая не нарушение или аберрантность, ее стезя – демонстрация риска, авантюры, перед которой встает человек, следуя дорогой немыслимого. Цифровой канон связан с носителем, то есть с действительностью, но его действительность вписана в актуальность виртуального. Где можно быть в прежнем виде вопреки времени, где можно сплавить вместе больше смыслов и внимания, чем удастся в материальной реальности. Этюд явленности цифрового канона эксплицирует биографию персонажа, символической надстройки поверх тела и реальной личности, способной затмить на время первичный проект или поглотить его в качестве доминантной реальности, в которой присутствует персонаж, закрепивший за собой канон. Этот канон может быть способом существования вообще, постоянным напоминанием о том, как ты являешься большинству. На мой взгляд, это обоюдоострое лезвие, поражающее мечущий зрячий глаз реципиента, искажая его поле зрения и центрируя на себе, а также наносящее удар в самого носителя, так как власть быть как-то – это еще и ограничение не быть иначе. Такие персонажи могут быть дезориентированы в мире, неся за собой и перед собой двойственную реальность, формирующую перспективу для сообщества. В них же будет прорезь, ведущая к фаусину, вместе с ними придут и диссонанс с коллапсом повседневности, расползание планомерно воспроизводимой культурной доктрины в физической действительности. Таким образом, цифровой канон и его носитель способны по аналогии с перформансом или иным художественным жестом вызывать волнение дрейфующего фаусина, пробуждая в реципиенте чувство приближения к эстетической сингулярности: фиксации взгляда, увлеченности, невозможности обладать зримостью объекта полностью, ускользанием от гаптического созерцания и, главное, недоступностью идентичного опыта в обыденности.

Каждое сингулярное понятие – высоковольтная лигатура, с которой инициируется волнение бытия. Закрепленные за словом, они воплощают форму предтечи фаусина в языке. Атеологическая сингулярная эстетика, захватывающая взгляд, покоряющая настроенность субъекта, – поле для натурфилософии медиа, сюжета о том, как эстетика преображает физику, мыслимую в качестве соотношения материального. Как новое сакральное движет воображение субъекта, определяя его местоположение в поле социального, в мире Новой Природы и ставит перед ним вопросы: как быть с этой недосягаемостью желанного и как оно воплотится?

Власть эстетики

Разделение на две Природы позволило вместить меж ними разверзнутую бездну Ничто, вотчину нулевого смысла, приводящего человека к собственному отражению и возвращающему мгновение чистой Самости, заброшенной в мир. Пункт, в котором реактуализируется вопрос о досягаемости представления о Самом себе посреди постоянных колебаний ракурсов и информации. В пространстве каждой Природы имеются свои смысловые и символические якоря, удерживающие от трансгрессии наш странствующий корабль биографии. Среди них есть и одежда, из которой складывается обновленная Самость или ее облик, увенчиваемый смыслами, считываемыми лишь в среде новой Природы и позволяющими сцеплять воедино разрозненные фрагменты дивидуальной фигуры нового человека. Почти та же тысячелетняя persona из заколдованного средневекового и карнавального мира, которая ищет изощренные и искусные способы особым образом присутствовать в открытости для других и источать власть над смыслами.

Подобных форм присутствия – конституирования Самости – в современности в достатке. Они дробят Самость на множество подпираемых конструкций. Важное место отводится имиджу, ретуши, донесению внешнего и внутреннего через кадр. Иногда даже безобразное, явленное в контрвитальности, модификации внешности, пренебрежении функциональностью предметов гардероба, приводит к новым формам красоты. Неизбежность ракурса становится превосходством – оторванной от реальности явленности посланников красоты. Тут можно обнаружить и два одиозных отношения: со временем и с телесностью, везде бежит кровь политического или власти. Например, роковая красота, артикулированная перформансом, особой открытостью созерцанию, доступна лишь мимолетно в масштабах жизни ее носителя. Порой она выражается в существовании в качестве ее носителя, истощающего тело. Эта быстротечность, дистанцированная от привычных социальных ролей и естественной жизни, ясно выражается понятием «персонаж», поддерживающим имидж и зависящим от среды, где он достигает