Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

мальчиков в ковбойских штанах и девочку в белом платье… Словно это всё ещё был сон.

Дети закричали:

— Рик-Рак! Рик-Рак! Рик-Рак!

И он кинулся вниз с неприличным лаем.

Он не знал, что в Дакаре его посадили в американский самолёт, летевший назад, в Аргентину, потому что совсем не было самолётов в Европу. А на улицу Санта-Фе — Энрике, Бернардо и Розе-Марии Перье — дали телеграмму…

По всей линии от Буэнос-Айреса до Парижа на аэродромах сидели недовольные пассажиры. Но дети, обнимавшие пуделя, были рады. И Рик-Рак тоже.

Я видел, как в воздухе, не уставая, болтался его высоко задранный львиный хвост.

Чико-чико

Старый автобус, кряхтя, шёл и шёл на подъём. Сначала на склонах гор, по бокам дороги, кудрявились весёлые заросли орешника. Потом рощами встали кактусы. Высокие, словно деревья, они причудливо изгибались и раскидывали в стороны длинные ветви-пики и плоские ветви-ладони с острыми, сухими иглами. Иглы были такие колючие, что в эти рощи никогда ещё не ступала ничья нога. Даже собака туда не забегала. Только маленькие птички садились на макушки.

Наконец мы приехали в одно горное местечко. Автобус прокатился по центральной улице и выехал на окраину. Здесь дома стояли далеко друг от друга. Это были даже и не дома, а жалкие хижины под низкими крышами.

Вокруг, на пустырях, росли карликовые пальмы. На рыжих камнях возле них лежали козы. Вверху, справа и слева, синели скалистые вершины гор, упираясь в самое небо. А внизу, в лучах солнца, как стеклянное, блестело озеро.

Вечерело, но жара не спадала. Хотелось пить. Жители одной из хижин, пастухи, угостили нас своим особенным чаем. Очень душистый этот чай, пеперино, и хорошо утоляет жажду.

Мы пили его из гладких глиняных кружек и разговаривали с пастухами о том, как они живут. Хотя и так было видно, как им жилось. Хижины — без дверей. А в комнатах — ничего, кроме кроватей и столов. И на эту бедность смотрели из углов большие иконы.

Мы пили чай на улице, сидя на камнях, тёплых от солнца. Вокруг собиралось всё больше людей.

Солнце исчезло за дальней вершиной. Потухло озеро. Наш автобус отдохнул после подъёма. Можно было ехать дальше.

Но тут мы услышали музыку.

— Что это?

— Это наши артисты, — сказал один старик, раскуривая трубочку. — Сейчас вы их увидите, не уезжайте.

На лужайку возле той хижины, где мы сидели, из-за толпы мужчин, женщин и детей вышел молодой пастух с коричневым лицом. В его руках была гитара. А за ним появились ещё два музыканта. Один, усатый, тоже держал гитару, другой — маленькую гармонику.

Музыканты перебирали звонкие струны и ходили лёгкой походкой по кругу. И пели. Пройдут пять шагов, остановятся, проиграют мелодию без слов и опять пойдут и запоют.

Мы сильно им хлопали.

Но вот гитаристы бросили тёмные ладони на дрожащие струны, прижали их с маху. Наступила тишина. Молодой пастух, сверкнув глазами из-под шляпы, громко сказал:

— Маламба!

И сейчас же из толпы выскочил мальчик лет двенадцати, не больше. Чико — как зовут их в Аргентине.

Он ударил сапогом о твёрдую как камень землю, вскинул руки и замер.

— Хорхе! Хорхе! — закричали ему. — Давай покажи-ка!

Хорхе улыбался. Черноглазый, загорелый, в шляпе с широкими полями, в зелёной куртке, перехваченной красным шарфом, в чёрных сапогах с высокими голенищами.

Дрогнули струны гитар, зазвучала гармоника, и Хорхе пошёл прямо на нас мелкой чечёткой, почти не отрывая сапог от земли. Сапоги на нём, казалось, были чуточку тяжеловаты, но он, видимо, не чувствовал этого, да и мы сразу забыли. Дойдя до нас, Хорхе трижды резко повернулся и пошёл назад на каблуках. Потом в центре круга он сделал передышку вместе с музыкой, и вдруг такая дробь вырвалась из-под его сапог, что даже не поверилось: ну можно ли так танцевать! Хорхе отбивал свою дробь минуту, и две, и три!..

— Браво, Хорхе! — закричали все.

А Хорхе притопнул ногой, оборвал танец, поклонился и убежал.

Но музыка всё звучала.

И на смену Хорхе из толпы вынырнул другой мальчик, ещё черноглазей и худощавей. Он и ростом был меньше. И у него сапоги были совсем тяжёлые.

Его встретили ликованием:

— Пабло! Теперь ты. Ну-ка!

И маленький Пабло вскинул руки, как Хорхе. Рукава его белой рубашки скатились до локтей. Он ударил сапогом по земле, вывернув ступню набок, и мы увидели отполированную в танце подмётку. Пабло сделал шаг вперёд и вторую ступню тоже поставил набок. На вывернутых ступнях он и начал танец. Потом подскочил, встал на каблуки, опять подскочил, высоко подбросив ноги и расставив руки, словно взлетая, и начал ту же знаменитую дробь.

В это горное аргентинское местечко никогда не приезжали настоящие артисты. Но, может быть, Хорхе и Пабло танцевали лучше настоящих! Хотя они были маленькими пастухами, а ансамбль, в котором они участвовали, так и назывался — «Скотоводы гор». Он выступал только в своём местечке — на свадьбах, на праздниках.

— Маламба! — кричал смуглый гитарист, точно подстёгивая танцора.

И второй, усатый, хрипло подхватывал:

— Маламба!

И Пабло выбивал глухую дробь всё чаще.

Маламба — танец-схватка.

Кто лучше, кто быстрее, кто ловчее. Вот что такое маламба! Убегая, танцоры менялись. Ушёл Пабло, выбежал Хорхе. И опять его сменил Пабло.

Струны тоже плясали под пальцами гитаристов. Но они едва поспевали за ногами танцоров. Ай да чико! Чико-чико! Замучили музыкантов!

Нам предложили решить, кто выиграл, кто лучше танцует — Хорхе или Пабло?

А мы растерялись. Что ответить? Нет, мы не знали.

Тогда маленькие танцоры с охотой вышли по третьему разу. Сначала Хорхе, потом Пабло.

Мы смотрели, спорили и наконец сказали:

— Нет! Пусть они выйдут оба и станцуют рядом. Иначе мы не сможем определить, кто лучше.

— А они никак не могут выйти вместе! — сказал молодой гитарист и развёл руками.

— Почему?

— Потому, что у них на двоих одни сапоги!

Синий бой

Освальдо любил стоять у стеклянной витрины книжного магазина и смотреть на книги. У них были пёстрые обёртки из глянцевой бумаги. Жёлтые и красные. С головами рычащих тигров. С фигурами индейцев и негров. И на каждой — храброе лицо подростка, про которого Освальдо ничего не знал.

Подростка звали Бомба. И книжки носили страшные заголовки: «Бомба среди людоедов», «Бомба и львы», «Бомба в подземной реке».

Однако Освальдо не умел