Лондонский матч - Лен Дейтон
– Сэмсон, – помог ему Брет Ранселер.
– Сэмсон. Да. – Он улыбнулся мне. – Возьмите его с собой. Он знает, как делаются такие вещи.
Смысл сказанного был таков, что больше ни один из присутствующих не знает, как делаются такие вещи. И он обратил на меня свой взгляд, чтобы подчеркнуть, кого именно имел в виду. Я ему, наверное, нравился, по крайней мере мне несколько раз сошло с рук, когда ему на меня жаловались люди из высшего руководства. Или он был силен в том, что принято называть менеджментом.
Но сейчас я хотел протестовать. Я посмотрел на Брета и увидел, что он тоже хочет протестовать. Но было уже поздно что-нибудь говорить. Аудиенция у ГД закончилась. Увидев, что мы стоим в нерешительности, он махнул нам образцом материи, делая знак, чтобы мы удалились.
– И держите связь с Морганом, – добавил ГД.
Мое сердце оборвалось, а Брет в гневе сжал зубы. Мы оба понимали, что это значит. Это давало пакостному Моргану карт-бланш в планировании операции под прикрытием авторитета ГД.
– Очень хорошо, сэр, – сказал Брет.
Так я оказался втянутым в дилетантскую попытку Брета Ранселера проникнуть в кембриджскую сеть. А я был единственным человеком, который подозревал его в государственной измене. Причем в качестве помощника у нас будет Штиннес, чье имя Брет тщательно избегал называть, – и это был второй человек, которому я не мог доверять.
Глава 17
– Мне до смерти осточертело слушать, каким прекрасным человеком был ваш отец, – внезапно сказал Брет.
Перед этим он долго молчал. Гнев так и кипел в нем, вырываясь наружу, даже помимо его воли.
Ну что такое я мог ему сказать о своем отце, так сильно задевшее этого человека? Разве только то, что отец не оставил мне денег, но это едва ли могло вызвать столь страстное высказывание.
Мы находились в круглосуточной прачечной-автомате. Я делал вид, что читаю лежащую у меня на коленях газету. Было 2.30 утра, и на улице стояла темнота. Из окон ничего не было видно, потому что это небольшое помещение в Хэмпстеде было залито ярким голубым светом. Из динамика, укрепленного под потолком, слышались резкие звуки поп-музыки, но слишком приглушенные, и нельзя было разобрать, что именно исполнялось. Вдоль одной из стен стояла дюжина больших стиральных машин. Их белые эмалированные части были испещрены надписями и инициалами вандалов, приходивших сюда. Моющее средство было рассыпано по полу, как желтый снег, от кофейного автомата, стоящего в углу, исходил сильный запах кипящего кофе. Мы сидели бок о бок в конце длинного ряда стульев перед стиральными машинами и смотрели, как за стеклами крутится и взбивается мыльная пена. Посетители приходили и уходили, поэтому большая часть машин работала. То и дело раздавались звуки закрываемых крышек и нарастающий звук включаемых двигателей.
– Мой отец сильно выпивал, – сказал Брет. – Двое его братьев выперли его из правления банка после того, как он избил одного из самых уважаемых клиентов. Мне тогда было около десяти лет. И только я один ухаживал за ним.
– А что же ваша мать?
– Надо иметь уйму сострадания, чтобы ухаживать за алкоголиком, – ответил Брет. – У моей матери не было этого дара. А мой брат Шелдон считал, что должен заниматься только финансовыми делами отца. Он мне сам говорил. Шелдон работал в банке с моими дядями. Когда отец напивался, Шелдон запирался в своей спальне и отказывался выходить.
– А отец хоть раз пытался бросить пить?
– Он пытался. Серьезно пытался. Мать никогда не верила, что он хочет это сделать, но я верил ему. Он даже обращался в клинику в Мэйне, я ездил туда с ним на машине. Это было мрачное место. Они не пустили меня дальше входного холла. Но через несколько недель после возвращения он снова начал пить… И никто из наших не пытался ему помочь. Ни Шелдон, ни моя мать, никто. Мне так не хотелось оставлять его, когда я поступил в военно-морской флот. Он умер даже до того, как я ушел в море.
Брет взглянул на часы, а потом на единственного посетителя, остававшегося здесь. Это был хорошо одетый мужчина, сидящий у самой двери. Он читал «Ле Монд» и пил кофе из бумажного стаканчика.
Потом мужчина бросил бумажный стаканчик на пол, встал, подошел к машине, вынул оттуда белье и положил в пластиковый мешок. Прежде чем уйти, он кивнул нам. Брет вопросительно взглянул на меня: не был ли этот человек первым, кто вышел на контакт с нами? Но вслух не выразил своих подозрений. Потом сказал:
– Может быть, они не купятся на это. Тогда нам придется привести Штиннеса сюда. В прошлом году он привозил им деньги, и он в точности знает, как это делается. И они его знают. Все будет в порядке.
Я все-таки настоял, чтобы Штиннес оставался во второй машине, сказав Брету:
– Так будет лучше. Я хочу, чтобы Штиннес был там, где он хорошо защищен. Если он нам потребуется, мы его доставим в две минуты. С ним там Крейг. Он все сделает как надо.
– Я считаю, что мы должны использовать Штиннеса с наибольшей эффективностью.
– Я не хочу, чтобы Штиннес сидел здесь на свету, как хорошая цель для каждого проезжающего. Я не хочу, чтобы он сидел здесь с телохранителем. И мы, конечно, не хотим давать Штиннесу оружие.
– Может быть, вы правы.
– Если они на уровне, то все будет в порядке.
– Если они думают, что мы на уровне, тогда все будет в порядке, – поправил меня Брет. – Но они будут действовать на пределе.
– Но они нарушают закон, а вы – нет, запомните это. Они будут нервничать. Оставайтесь спокойным, и все пройдет нормально.
– Вы сами в это не верите, только стараетесь успокоить себя, – сказал Брет. – Вы же все время со мной спорите.
– Это тоже верно, – согласился я.
Брет наклонился, чтобы потрогать рукой мешок для белья, лежащий у него между ног. Он был в старом плаще и в твидовой кепке. Я просто не мог себе представить, где он все это раздобыл, – так все это было непохоже на то, что Брет всегда носит. Это явилось его первой попыткой провести подобную операцию, и он не понимал, что мы должны выглядеть не как обычные посетители прачечной-автомата, а как курьеры КГБ, которые хотят, чтобы их считали посетителями прачечной-автомата.
– Штиннес сделал все как нельзя лучше, – сказал Брет. – Телефонный разговор
