Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— Мы, — важно ответил Ванька.

— Нам сюда заходить? — спросила Женя, снимая Владика с подводы.

— Милости просим! Пожалуйте! — ответил Егор Васильевич, идя навстречу. — Вещи не троньте, — обратился он к Александре. — Сейчас мы вас по квартирам определим…

В конторе колхоза стоял плотный махорочный дым. Вдоль стены на лавке сидело несколько человек, у стенки стояла кладовщица с пожилой колхозницей. Они с любопытством рассматривали приезжих и вполголоса переговаривались. Егор Васильевич, быстро перебегая небольшими глазками по лицам эвакуированных, приветливо, с улыбкой расспрашивал их.

— Кто такие, откуда, где мужья? Это ваш парнишка? — спросил он Александру, которая показалась ему старше остальных.

— Нет, мой, — сказала Женя.

— Вот как? А я думал — девица… Мужик на фронте?

— На фронте.

Степан Сыров молчал, раскуривая козью ножку.

— Значит, такое дело, Иван, — повернулся Егор Васильевич к одноглазому старику, сидевшему на лавке. — Где у нас квартиры-то? У Матрены Андрохиной, у Василь Ефимыча…

— У Матрены горница свободна, у Машки Сычевой, к Василь Ефимычу можно… — сказал старик.

— Нам одну квартиру. Мы хотим жить вместе, — сказала Александра.

— Можно.

— У Матрены им само лучше будет… — сказала кладовщица. — Изба у ей просторна, чиста. И она сама с девчонкой, — пояснила она Лене.

— Ну вот, давайте к этой… Матрене, — сказала Лена, у которой страсть к чистоте доходила до смешного. — А она согласится нас взять?

— Зачем не согласится? — отозвалась от стенки пожилая колхозница.

— Ну, айдате к Матрене, коли так… — сказал Егор Васильевич. — Вот что, товарищ Сыров… выпиши товарищам там хлеба, мяса, коли есть.

— Выпишем, — коротко ответил Сыров.

Все вышли на галлерейку. Стоявшую: у крыльца телегу поглотила черная, густая тьма. Слышно было только, как пофыркивала и позвякивала уздечкой лошадь. Воздух был прохладный и чистый, с запахом кизячного дыма.

Приезжих поразила необычайная тишина этой незнакомой ночи. В ушах у них еще жили ночные городские звуки: звонки трамваев, вой сирен, непрерывный грохот грузовых машин, торопливые шаги по асфальту многочисленных прохожих… А теперь у них было такое ощущение, будто уши заложены ватой.

Александра, как все близорукие люди, обладавшая плохой зрительной памятью, тыкалась по галлерейке, забыв, с какой стороны крыльцо. Кладовщица взяла ее за руку и потащила куда-то вниз, в темноту.

— Айдате со мной в кладовую, возьмете хлеб и мясо, — сказала она.

Завхоз Иван встретил их у Матрениной избы. Матрена стояла в сенях, высоко подняв керосиновую лампу под жестяным кругом. Лицо у нее было запыленное, усталое, голова повязана маленьким клетчатым платком. Нахмурившись, она вглядывалась в темноту.

Шестилетняя Шурка тоже стояла на крылечке, нетерпеливо поджидая приезжих.

— Можно войти? — спросила Женя, осторожно ступая в темноте с дремлющим Владиком на руках.

— Входите, — делая ударение на «о», как и все жители деревни, ответила Матрена.

Она показалась приехавшим неприветливой и сердитой. Женя, как наиболее щепетильная, подумала, что колхоз вселяет их против желания хозяйки и поторопилась объясниться:

— Нас направили из правления колхоза. Может быть, мы стесним? Тогда мы попросим, чтобы нам дали другую квартиру. О плате мы договоримся, если…

Матрена повесила лампу на железный крюк, свисавший с потолка, и, не глядя на приезжих, сказала:

— Какую ж другую? Разве что у Машки Сычевой? Так вам там не поглянется… Тесно и ребятишек пятеро.

— У Машки Сычевой им не подойдет… — сказал Иван, раскуривая махорочную закрутку от трута.

Все неловко помолчали.

— Вот погляньте горницу… Небось, уместитесь? Только вот кровать одна, — сказала Матрена.

— Это ничего, мы и на полу, как-нибудь…

— Зачем на полу? Кровать достать можно. Вон у шабренки на дворе стоит ненужная.

— Так как мы договоримся? Сколько вы за квартиру?.. — опять неловко начала Женя.

— Небось, не к спеху, — сердито сказала Матрена. — Вот давайте устраивайтесь. Парнишка-то заснул у тебя… Чего стоишь? — обратилась она к молчаливо стоящему Ванюшке. — Неси вещи-то.

Чувство неловкости прошло у Жени, когда Матрена обратилась к ней на «ты». Она присела на лавку у стола, держа Владика на руках. Александра и Лена вместе с Ваней носили вещи. Шурка терлась возле печки, переступая босыми ногами и молча разглядывая приезжих.

— Вы положите мальчонку на кровать, — сказала Матрена, направляясь с ведром в сени. — Я вот сейчас сдою корову, а потом можно будет самовар поставить? — полувопросительно сказала она.

— Самовар? — удивилась Лена.

— Не беспокойтесь, нам не нужно ничего… Мы так устали… устроимся и ляжем, — сказала Женя.

— Ну, как хотите, — отозвалась Матрена, выходя в сени.

Александра распаковывала вещи, Лена с удовольствием осматривала чистую горницу, блестящие яркожелтые полы, деревянную кровать, застланную белым узорным покрывалом, с горкой цветастых подушек, стену, заклеенную картинками из газет и журналов и густо увешанную семейными фотографиями. В углу висел портрет Ленина, украшенный бумажными цветами.

Они поужинали остатками масла и варенья и, наскоро постелив постели, с наслаждением растянулись, собираясь впервые за месяц выспаться.

Женя опустилась на мягкую хозяйскую перину и прерывисто вздохнула, подумав: «Вот началась новая жизнь. Какова-то она будет?» Она попробовала представить себе, что это будет за новая жизнь, но не успела уловить ни одной ясной мысли, как уже заснула. Александра, не вспоминая прошлого и не думая о будущем, заснула, едва опустив голову на подушку.

Только Лена лежала с широко раскрытыми глазами и тихо, стараясь, чтобы не услышали, сглатывала слезы, внезапно до боли сжавшие ей горло.

Здесь, в уральской деревне, за три тысячи километров от Д., она навсегда теряла надежду когда-нибудь увидеть Виктора, поговорить с ним, что-то исправить, может быть, вернуть его любовь. Теперь, спустя полтора года после того, как они расстались, она видит, что все могло быть иначе. Глядя в темноту, Лена горько усмехается. «Личная жизнь»! Как жаль, что в эту личную жизнь еще мало вмешиваются и не ставят во-время «в угол» за всякие глупости. Ах, если бы ее хорошенько отшлепали в свое время, хотя бы тогда, когда она тайком от Виктора бежала к врачу… Боялась подурнеть, обложиться пеленками… Хотелось танцевать, вертеться на одной ножке, приятно было нравиться всем этим молодым людям из ОКС’а, которые пялили на нее глаза… Разве ей мало было любви Виктора? Да, можешь ворочаться теперь в постели и перекладывать подушку, которая все равно не станет от этого удобней. Можешь не спать и называть себя дурой, все равно уже ничего нельзя изменить! Так оно и было: сначала он ее любил, потом терпел ее капризы, потом что-то изменилось, когда она не захотела иметь ребенка, будто вдруг порвалась основная нить, которая связывала их, потом появилась «эта»… О, «эта» не побоялась подурнеть и поторопилась родить двойню. Можно представить себе, как он с ними носится… Нет, лучше не