Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
Да, теперь уже все кончено. Он, наверное, на фронте, как и все, и не она его провожала на вокзал, не на нее он посмотрел в последний раз из вагона, а на ту, блондинку с прищуренными глазами…
Лена тихонько застонала. Теперь она потеряла его навсегда. Даже написать ему она не может, потому что не знает, где он… Написать? Неужели она могла бы еще писать?
На этот вопрос Лена не успела ответить, погружаясь в глубокий сон, сквозь который еще уловила тоненький голосок Шурки и осторожное звяканье ложек об эмалированную миску.
Она проснулась раньше всех. Выйдя в кухню и не найдя рукомойника, Лена зачерпнула железным ковшом воды и вышла умываться на крылечко. Шурка стояла, плотно прижавшись к стенке, большой рыжий кот терся возле ее ног, выгибая пушистый хвост.
— Где твоя мама? — спросила Лена, с удовольствием плескаясь холодной водой и вдыхая непривычный запах крестьянского двора: запах свежего сена и навоза.
— На поле, — помолчав, сказала Шурка. — А чё они у тебя в дырьях? — вдруг спросила она, ткнув пальцем в Ленины босоножки.
— Зачем в дырьях? — весело ответила Лена, подражая местному диалекту. — Это такой фасон, — и она потрепала мокрой рукой лохматую белобрысую головенку Шурки.
Вчерашняя тоска вместе с проглоченными слезами ушла куда-то глубоко, освободив место для новых впечатлений, для новых забот.
Когда Женя и Александра проснулись, Лена, мурлыча песенку, уже несла в комнату кувшин молока, нетерпеливо поглядывая в затянутое поджаристой пенкой горлышко.
— Ну, лодыри! Сколько можно спать? Я зверски хочу есть.
— Где ты достала молоко?
— У шабры, — смеясь, сказала Лена.
— Что такое «шабра»? — спросила Женя.
— Представь себе, так называется соседка.
После завтрака приводили в порядок вещи. Женя и Лена с сомнением разглядывали свои смятые нарядные платья, оборочки, кружевные воротнички. Получалось так, что нечего было надеть. Александра, постоянно носившая только блузки и юбку, была в выгодном положении.
Лена, нежно поглаживая свое лучшее пунцовое платье, не без горечи думала: «Вряд ли придется его скоро надеть. Не к чему теперь нарядно одеваться». Она вздохнула.
— Ты думаешь, нам не удастся устроиться где-нибудь в конторе? — спросила она Александру:
— Ну ее, эту контору! — сказала Женя.
Александра промолчала, а потом сухо, отчужденно ответила:
— Я приехала не устраиваться, а работать.
— Да, да, вот именно! Работать! — горячо подхватила Женя. — Нужно итти в колхоз.
— Ну, конечно, — сказала Лена, склонив над чемоданом вспыхнувшее лицо. — Я ведь только о том, что трудно будет привыкнуть…
Она искоса взглянула на Александру. Чорт знает, что та подумала? Будто она и сама не знает, что война, что нужно много работать. Конечно, если бы она была уверена, что ее работа в колхозе будет более полезна, чем ее привычный труд, тогда кто говорит…
Из них троих меньше всего канцелярским работником была Александра. По своей специальности нормировщицы она большую часть времени проводила в цехах, среди рабочих. Писала она неохотно и только самое необходимое, в глубине души считая, что экономисты — это какая-то выдуманная профессия, без которой можно было бы и обойтись, С Леной Мищенко у нее нередко были стычки из-за не во-время поданной отчетности и сводок.
Женя, закончив семилетку, с одинаковым жаром мечтала о самоотверженной работе врача и о светлой деятельности учительницы, но без особого труда дала уговорить себя родителям и поступила в бухгалтерскую школу. Пусть, пока она станет бухгалтером, ведь впереди масса времени! Времени оказалось в обрез: четыре года на школу, три года работы после школы, Николай, Владик, привычка к установившемуся образу жизни и… в двадцать восемь лет острое сожаление о том, что стала не тем, чем хотела.
Кем хотела? Сказать по правде, она и теперь этого не знала… Часто она ловила себя на чувстве, очень похожем на зависть, смешанную с восторгом, читая о рекордном урожае свеклы, собранном какой-нибудь звеньевой, о новом препарате, открытом врачом, о талантливой пьесе, написанной неизвестным до того драматургом.
Что можно сделать в бухгалтерии? Каждая сумма должна быть записана дважды: в дебет одного или нескольких счетов и в кредит одного или нескольких счетов… Попробуй придумать что-нибудь другое! А хотелось что-нибудь сделать. Самой, собственными руками. Не спать ночей, искать, переделывать, переживать горечь неудач, а потом с захватывающим дыхание восторгом поймать долго ускользавшую мысль, последнюю, решающую, и день за днем, час за часом воплощать ее в вещь, в свое творение… Какое? Она не знала, какое. Какое-нибудь. Что-нибудь нужное, очень нужное и полезное многим людям, всей стране. Но цифры никогда не давали ей додумать до конца. Они настойчиво лезли в глаза, в уши, требовали, чтобы их разнесли по оборотным ведомостям, сбалансировали, сверили, вывели сальдо…
Приехав в деревню, Женя твердо решила итти работать в колхоз. Довольно цифр, она должна научиться делать вещи. Особенно теперь. При одной мысли, что война идет, а она еще ничего полезного не делает, у нее загорались кончики ушей. С легкой насмешкой она наблюдала за Леной, которая, очевидно, непрочь была окопаться в какой-нибудь конторе, чтобы не испачкать своих шелковых воланчиков.
Они еще очень мало знали друг друга, хотя уже перешли на «ты» — сблизили их совместная эвакуация и месяц в дороге.
Через некоторое время вещи были разложены. Найдено было место для платья, посуды и чемоданов. Лена уселась штопать чулки, Женя, не отличавшаяся большим рвением к домашним делам, уткнулась в потрепанный журнал «Крестьянка», а Александра, сидя на крылечке, наблюдала, как Владик знакомился с Шуркой.
Было еще тепло. Владик в одних трусиках, босиком, обежал незнакомый двор и подошел к маленькой хозяйке.
— Это ваш кот? — спросил он, протягивая руку к пушистому рыжему хвосту.
— Наш, — сказала Шурка.
— А собака у вас есть?
— Нету.
— А у нас был Рекс, только он остался дома. Он нас на вокзал провожал, — печально сказал Владик. — Он теперь, наверно, голодный… А у вас не бомбят?
— Чего? — спросила Шурка.
— Бомбы не кидают у вас?
Шурка неопределенно покрутила головой — она не видела, как кидают бомбы.
— А у нас бомба попала в один дом… р-раз! Весь дом взорвался и всех поубивало.
— Небось, страшно?
— Да… Теперь они его убьют.
— Кого? — спросила Шурка.
— Рекса. Они, фашисты, всех убивают.
Александра задумчиво смотрела на голые ножки Владика, на его широконосое оживленное лицо, на белый шелковистый чубчик и думала, что хорошо было бы, если бы по двору шагал еще один такой же, нет, двое — мальчик и девочка, у которых до смешного были бы похожи нос или улыбка на ее улыбку,
