Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
Максим Захарович тяжело прошелся по комнате. Заметив, что половицы скрипят, он выбрал одну, широкую, самую устойчивую, и стал ходить по ней. Потом остановился у окна и долго смотрел в еще не тронутую рассветом сплошную темноту. Он как-то всем существом почувствовал ночь и тишину, простиравшиеся на беспредельное пространство. Но где-то, за тысячи километров отсюда тишина обрывалась, ее постепенно начинали будить отдаленные глухие раскаты боя, еще дальше шла советская земля, где люди уже несколько месяцев забыли о тишине, тут уже привычным стал грохот войны, смерть, несущаяся отовсюду, и тут казалось невероятным, что есть такие уголки в стране, как Михайловское, где ночной покой так невозмутим.
Максимом Захаровичем овладело чувство громадного, неоплатного долга перед теми, кто сейчас удерживает смертоносный шквал войны, катящийся по стране. Кто-то вместо него наводит сейчас орудие на вражеский блиндаж, кто-то ползет с винтовкой в руках и кого-то не станет сейчас, когда подкравшийся воздушный стервятник сбросит бомбу… Может быть это украинец или москвич или его земляк, уралец?
Рожнов отошел от окна, быстро разобрал постель и лег, но не мог сразу уснуть. Его взволновало приблизившееся вплотную ощущение войны. Что нужно было сделать, чтобы отдать столько, сколько отдают там, на фронте? И он отвечал себе: работать. Работать в пять, десять раз больше, чем обычно, чтобы не остаться в долгу перед страной…
II
Степь тянулась бесконечно.
Она то расстилалась по обе стороны дороги ровным шелковым ковром нежнопепельного ковыля, то взбиралась на отлогие холмы, то опять спускалась в долину.
За каждым новым холмом, казалось, откроется неожиданное: может быть стайка деревьев над узенькой говорливой речкой, пробирающейся между камнями, или лужайками с какими-нибудь необычными цветами, или, наконец, замаячат дальние очертания приближающейся деревни, но стоило подняться на вершину холма и обманчивое ожидание исчезало: кругом, сколько видел глаз, расстилалась все та же степь.
Трех путниц, которые подпрыгивали на тряском ходке, бойко катившем по широкой дороге, эта картина, повидимому, нисколько не утомляла. Они с восхищением смотрели вокруг, и каждый раз, когда ходок, набирая скорость, переваливал через очередной холм, кто-нибудь из них с восторженным изумлением восклицал:
— Ты посмотри, опять степь!
От ветра седые волны прокатывались по ковылю, отчего степь казалась серой и совсем лишенной зелени. Три женщины наслаждались покоем и необычайной тишиной, сменившей сутолоку на станциях, надоевший стук колес, перебранку изнервничавшихся людей и плач усталых детей.
Александра жмурилась от солнца, то закрывая, то открывая глаза, и все время повторяла:
— Ах хорошо! Вот хорошо!
— Хорошо! — каждый раз откликалась Женя.
— Оно-то хорошо, да трясет здорово, — сказала Лена, болезненно морщась от толчков. Она надвинула шелковую косынку на самый нос и сидела, отвернувшись, спиной к солнцу.
— Боишься загореть? — насмешливо спросила Александра.
— Ну да…
— Небось и крем от загара с собой взяла?
— Взяла.
— Вот, вот… пригодится. Возле молотилки или навоз чистить.
— А я в контору куда-нибудь, — сказала Лена, упираясь обеими руками в дно телеги, чтобы не так трясло.
— Ну как же, там специально для тебя контору откроют!
Ванюшка, двенадцатилетний возница, хмыкнул. Он представил, как вот эта барышня с крашеными ногтями и в шелковом платочке станет с вилами возле молотилки и будет отгребать полову.
— Что, Ваня, далеко еще до Михайловского? — спросила Женя.
— А вот дол переедем, там уж видать будет.
— Мама, а где мы там будем жить? — в который уже раз спрашивал пятилетний Владик.
— В какой-нибудь квартире, сынок, — ответила Женя.
— А кровати у нас нет. И стола нет. — Помолчав он прибавил: — И кастрюлей.
— Найдем, — неопределенно ответила Женя.
Телега мягко покатила по ровной дороге, поросшей короткой травкой. Лена облегченно вдохнула и, мечтательно вглядываясь в степной простор, сильным, звонким сопрано затянула:
Чи я в лузі не калина була,
Чи я в лузі не червона-а росла-а…
Александра подхватила негромко, фальшивя и не выговаривая украинского «ы». Она была русская, из-под Тулы, и, хотя лет двадцать прожила на Украине, все еще спотыкалась на этом «ы».
Взяли ж мене поламали
І в пучечки пов’язали,
Така доля моя-а-а…
Гірка доля мо-оя…
Теперь вдруг они почувствовали, как далеко оказались от родных краев. Вспоминалось, как две недели тому назад на вокзале в Магнитогорске услыхали по радио, что их родной город оставлен советскими войсками. Сквозь серую сетку дождя смотрели они на незнакомые места и думали: «А у нас хозяйничают фашисты…»
Уже разлилось зловещее зарево пожара над Белой Церковью, уже появились на улицах люди, бежавшие из соседней области, а Женя все еще думала: «Нет! Не может быть… Скоро все изменится… И наш город они не возьмут, не могут взять…»
Весь ужас войны и громадную опасность, нависшую над Родиной, она поняла лишь третьего июля, слушая по радио выступление товарища Сталина. Она поняла, что мирная жизнь кончилась, что война будет продолжаться долго, что враги сильны, они занимают наши города и села и, может быть, займут и их город. Не нужно больше заканчивать на заводе ново-трубный цех, в только что отстроенном оперном театре не состоится ни один спектакль, строить больше ничего не нужно. Наоборот, нужно разрушать, уничтожать, создавать врагу невыносимые условия…
И ей стало стыдно за свое упрямое «Нет! Нет!». Может быть, она уже никогда больше не увидит Николая. Зачем она так наспех простилась с ним, почему они не провели вместе последний день перед его отъездом на фронт?
— Мама, вон башню видно! — закричал Владик.
— Это у нас амбар, — сказал Ванюшка.
— Михайловское? — спросила Александра.
— Оно самое. Ну-ну, в-вы! — мальчик присвистнул на лошадей.
Солнце село, и сразу стало очень прохладно.
— Далеко заехали… — сказала Лена, вздыхая и кутаясь в теплую кофточку.
— Далеко и надолго, — задумчиво ответила Женя, вглядываясь в деревню, вытянувшуюся двумя шеренгами бревенчатых изб, и вспоминая, как плыли мимо эшелона белые хатки в густой, темной зелени фруктовых садов, как кивали, будто прощаясь, желтые, тяжело свисавшие головы подсолнухов, как тянуло острым запахом растений в раскрытую дверь вагона от буйно разросшихся огородов, подступавших к полотну железной дороги.
Ребятишки, облепившие большое деревянное крыльцо сельмага, увидев въехавшую на площадь телегу с приезжими, молча перетолкнулись локтями и со всех ног бросились бежать к конторе колхоза. Уже издали послышались их звонкие голоса.
— Вакуированные приехали!
— Дядя Степан, вакуированные приехали!
— Три бабы и мальчонка с ими!
Егор Васильевич Вешнев и Степан Сыров стояли на галлерейке, поджидая подводу.
— Ты, что ли, Ванька? — спросил Степан, вглядываясь в быстро
