Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— А? А? Га? Ни черта не слышу. — Говорить по телефону было для него непереносимо: он любил неторопливую, отчетливую речь, а эти спотыкающиеся, налезающие одно на другое слова, несущиеся из многокилометровой дали, сливались для его уха в досадливое дуденье. — На! — ткнул он трубку Мошкову.

Мошков снял кепку, прижал трубку рукою, сложенной горстью. Он сразу разобрал в чем дело.

— Просят выслать лошадей.

— Куда еще? — недовольно сказал Сыров.

— В район. Эвакуированных к нам направляют.

— Сколько? Сколько людей-то? — закричал в трубку Мошков. — Трое? Люди рабочие? А то бы и побольше можно…

— Служащие, — сказал он Сырову несколько разочарованно.

— Пришлем! Заберем! Вещичек много ли? Одной подводы хватит? — спрашивал он в трубку.

Закончив разговор, Мошков велел конюху Ефиму запрячь пару лошадей и снарядить их в район.

Сторожев тревожно посматривал на Рожнова, молча пережидавшего разговор. Он боялся, что Максим Захарович передумал убирать ячмень комбайном.

— За комбайном пошлешь двух женщин с серпами. Неминуемо будут пропуски. Колос есть очень низкий. А главное рельеф очень неровный, — сказал Рожков Сторожеву.

— Это можно, — с готовностью ответил бригадир.

Полдня провел Рожнов на мостике комбайна, вместе с водителем регулируя высоту среза, следя за натяжкой цепей, за состоянием полотна, пока не убедился, что комбайнер приноровился к необычным условиям уборки.

Он не изменил своей привычке: не упускать из виду даже самых хороших работников, контролировать как можно чаще. Не всегда речь шла о квалификации. Нужно было помнить, что один немного самоуверен, другой медлителен, третий из самых лучших побуждений будет гнать без передышки, и нужно присмотреть, не ухудшит ли он качество работы.

Максим Захарович вернулся домой сравнительно рано — хотел просмотреть газеты, скопившиеся за неделю. Он шуршал листами, углубившись в чтение, а Феня, соскучившись в одиночестве, вела с ним разговор. Она не заботилась о том, что брат почти не слушал ее и отвечал невпопад, ей просто приятно было поговорить.

— У Авдотьи телка-то пала. Лечили желудок, а у ней болезнь, слышь, в ноги пошла. Не больно важно лечит ветеринар-то. Он и нашу козу тогда уходил.

— Кто?

— Иван Петрович, кто же.

Феня свободно переходила от темы к теме. Она мельком поглядывала на газету у брата в руках и принималась пересказывать прочитанное. Газеты она успевала прочитывать раньше Максима, а некоторые статьи даже по нескольку раз.

— На Смоленском направлении ужасные бои. Там в одном месте населенный пункт К. четыре раза переходил из рук в руки. Чего уж там осталось от этого пункта! Ведь это, надо полагать, не больше нашего Михайловского? А, Максим?

— Что?

— Да вот населенный пункт, мол, не больше нашего Михайловского?

— Да, конечно… деревенька какая-нибудь или хутор.

Иногда Максим Захарович, увлекшись чем-нибудь, сам начинал комментировать прочитанное:

— Ты посмотри, чем он хочет взять. Психической атакой. Напугать, посеять панику… Но только не выйдет! Раз напугает, другой, а там его начнут пугать.

Феня охотно оставляла домашние дела и подсаживалась к Максиму. Она готова была сколько угодно обсуждать военные, международные дела и верила суждениям брата безоговорочно. Война шла далеко от Михайловского, но все, что происходило там, на фронтах, касалось непосредственно ее, Фениной судьбы, судьбы ее мужа, Максима. И когда что-то не ладилось в дипломатических переговорах — это тоже касалось Фениной судьбы. Остро, как никогда. Феня поняла: все, что угрожает стране — угрожает ей. Она любила поговорить с братом, но это удавалось редко, так как он постоянно был занят. Феня считала, что Максим умнее всех в Михайловском, что ему давно пора было бы занимать в районе какую-нибудь руководящую должность.

Просмотрев газеты, Рожнов вынул свои тетради. Еще днем у него явилась мысль, что «Памятку», все-таки следует закончить. Нужно, чтобы она была у каждого тракториста под рукой. Зимой предстояло обучать новых людей, а учебных пособий не было в достаточном количестве Он раскрыл тетрадь, перечитал написанное и принялся поспешно составлять какие-то расчеты.

Он оторвался от работы, когда из темноты, прильнувшей к окошкам, донеслись три удара о рельсу. Три часа ночи.

Рожнов поднялся из-за стола. Нет, он-таки выгрузит кладовые своей памяти, — пусть послужат и другим! — а хранят они немалый запас наблюдений и опыта.

Там было сложено все, от игрушечной водяной мельницы, построенной десятилетним Максимом на узенькой притоке речки, и до сложнейших капризов мотора, который он знал в совершенстве. Восемнадцати лет Рожнов ушел в город, на завод, побуждаемый любовью к механизмам. За пять лет он стал токарем седьмого разряда. Большая семья, прибавлявшаяся с каждым годом, нуждалась в его помощи, и он вернулся опять к родным в деревню под Шадринском.

Конечно, первый же трактор, появившийся и деревне, повел Максим, и с тех пор не слезал с него четыре года. Курсы механиков в Шадринске… Назначение старшим механиком в Михайловскую МТС, наконец, в 1933 году, директором этой же МТС. Он не знал разочарований или сожалений о неправильно сложившейся жизни. С ним не случилось того, что бывает иногда с молодыми людьми, которые, сменив несколько увлечений, к тридцати годам убеждаются, что все же они избрали профессию не по душе. Рожнов ни разу не заскучал на своей работе, не нашел узкими ее границы, а себя «переросшим», и видел впереди столько нового, еще не сделанного, что опасался только одного — как бы не отстать от требований времени, перемахивающего десятилетия за год.

Была мечта: хозяйничать в такой машинно-тракторной станции, которая бы полностью заменила в колхозах ручной труд. Вот это будет здорово! Это будут настоящие зерновые фабрики…

И он готовился к этому — выписывал, покупал много технической литературы. Кое-что трудно было читать, сказывалось слабое знание математики. Перед самой войной, махнув рукой на свои тридцать пять лет, решил поступить в заочный университет, но теперь было не до этого.

Рожнов посмотрел на часы. Было половина четвертого. Рядом с часами стояла фотография покойной жены Дуни. Молодая женщина с маленькой черной головкой, обвитой тонким венком косы, смотрела на него с неопределенной, чуть загадочной улыбкой.

На мгновение бурный протест перехватил дыхание. Как дико и несправедливо, что осталась только эта маленькая фотография, так мало похожая на живую, веселую Дуню! Как полна ею была когда-то эта комната… То откуда-то из кухни или сеней доносилось мурлыкание песенки, то стучала швейная машина, то тоненько скрипело перо, когда она старательно переписывала что-нибудь из книжки. И стоило ему только поднять глаза, как он тут же встречал ее любящий, заботливый взгляд. Как это получалось, что он всегда встречал ее глаза? Ведь она так бывала занята. Все это было обычно и не приходило на ум, что это