Только перегнала она корову через мостик и словно в сердце ее толкнуло — подняла глаза, а на берегу стоит Петр. Худой такой, строгий, в незнакомой одежде. Показалось ей тогда, будто на корову прикрикнула и прутом махнула, а на самом деле даже рта не раскрыла и прут выронила. Одно только в голове было «Уйти сейчас — так это уж насовсем…»
Побледнела она вся, и Петр побледнел. Ступил к ней пару шагов да так, словно земля его притягивала. Повел рукой в сторону и сказал: «Корова-то…» «Ушла» — хотел сказать и замолчал, глядя ей в лицо.
Видно на лице у нее была написана вся любовь и мука ее, так что и спрашивать было нечего, потому что об шагнул к ней и только глухо вскричал: «Мотя!» — и прижал к себе, целуя…
Керосин в лампе почти выгорел. Фитиль пустил красноватый чадный рог. Снятся Шурке предутренние сны. Дышит холодом замерзшее окошко, а за ним ветер посвистывает, подвывает, видно к утру буран разыграется.
Матрена потирает руки, поеживается и судорожно зевает. А ночь все тянется и тянется. Длинная декабрьская ночь. Сон уже отогнало. Задумчиво смотрит Матрена перед собой, сворачивая письмо в слежавшийся треугольник.
— Может, и он там где-нибудь в землянке или окопе о ней думает и тоже не спит? Может, после боя? А может, вот сейчас как раз к бою готовится. Ах, Петя, Петя… Валенки, небось, износились, портянки мокрые… где там высушить? Борода, небось, отросла? — усмехается Матрена и ей так хочется провести рукой по колючей, щетинистой щеке…
Вздохнув, она встает, становится на лавку и шарит на полочке в углу. Она достает маленькую шкатулку и бережно прячет туда письмо. Потом берет чистый лист бумаги, карандаш и садится опять за стол.
Мигающий огонь лампы освещает неровным светом ее лицо. Матрена за последнее время сильно исхудала, глубже запали глаза и резко прочертились морщинки в углах губ. Неустанный труд, пережитая мучительная неуверенность в себе, бессонные ночи и заботы оставили свой след на лице. Что-то новое появилось в нем. Более строгими и знающими стали ее глаза, губы сжимались чуть-чуть властно и уверенно, что-то ушло из этого лица, от той домашней Матрены, мужней жены, и прибавилось нечто от другой, новой Матрены, озабоченной государственными делами.
Слегка нахмурив свои прямые, широкие брови и покусав кончик карандаша, она начинает писать.
«Родной мой, желанный Петя!»
И задумывается. Так много нужно написать! Во-первых, нужно написать, что в среду они отправили последний обоз с хлебом и сдали еще сверх плана 570 центнеров… Потом надо написать, как они бились, пока тут все наладили. Нет, это не надо. Написать, что она заменила Дарью? Что теперь колхозники уже слушают ее и выполняют все ее распоряжения? Написать, что она очень устает и от простуды у нее так ломит ноги и руки, что никак не уснешь? Написать, что лошади были все время заняты и теперь многие сидят без дров в холодных избах? У старухи Сычевой погиб на войне сын.
Обдумав все это, Матрена качает головой и, старательно выводя буквы, берется за письмо.
Она начинает писать, как они провожали в дорогу последний обоз с хлебом, как для этого собрали всех лошадей, какие только есть в деревне, всех волов, так что осталась одна хворая кобыла «Зорька», та, что принесла, если помнит Петр, такого смешного, смугластого лошонка… А всего выехало сорок саней, так что такого обоза они еще никогда не посылали…
Исписав густо две странички, — все об обозе и о своей работе в бригаде, — Матрена приписывает:
«Петя! Я живу хорошо, на здоровье не жалуюсь. Работа, нельзя сказать, чтобы тяжелая, так что ты не думай…
А встретишь Степана али Михайлу, али Андрея Пахомыча, то и им скажи, что жены ихние живут справно и все здоровы с ребятишками. И вы за нас не думайте, мы выдюжим…»
Конец первой книги.
