Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Молчание становилось невыносимым.

Тогда Рожнов возобновил свою прогулку по комнате и обычным голосом попросил ее пить чай, так как им предстоит длинная дорога и вряд ли где-нибудь они смогут остановиться перекусить. Лена сухо отказалась, сказав что она не голодна. Но он подошел к столу, сел и налил два стакана чаю.

— Нет, уж вы обязательно покушайте, а то скажут, что я заморил вас голодом… — криво усмехнувшись, пошутил он.

Они выпили по стакану чая, разговаривая о предстоящей дороге. За столом сидели чужие люди.

— Что же, будем запрягать? — встал из-за стола Рожнов.

— Будем запрягать… — эхом отозвалась Лена и с ужасом посмотрела ему вслед.

— Что я ему сказала? Боже, что я ему сказала? — мучительно вспоминая, прошептала она побледневшими губами.

Ранним утром вся деревня была наполнена пением полозьев. От амбаров одни за другими отъезжали сани, тяжело нагруженные мешками с пшеницей, выстраивались в шеренгу на главной улице. Громко перекликались возчики, бранился с кем-то завхоз Иван, звонкий девичий смех доносился из группы, собравшейся возле конторы колхоза, кого-то «распекал» Егор Васильевич, метавшийся вдоль обоза. Он был в новом черном пальто с каракулевым воротником, в теплой меховой шапке и валенках с блестящими галошами. Наушники шапки молодцевато распахнуты, как у мальчишки.

Девушки подталкивали друг друга локтями, фыркали, глядя на разодевшегося председателя сельсовета, которого привыкли видеть в поношенном тулупишке и неизменном сером картузе. Утренний мороз набрасывался на людей, от дыхания пар валил клубами и тотчас же оседал мохнатым инеем на ресницах, бровях, усах. В воздухе порхали едва различимые блестящие иголочки, которые вдруг вспыхнули крошечными, разноцветными огоньками, как только брызнули солнечные лучи.

Возле одних саней Вешнев увидел Настю, племянницу. Она отчаянно топала ногами и растирала варежкой нос.

— Ты что? — спросил Егор Васильевич, останавливаясь возле нее. — С обозом?

— Ага! Вот мои сани. Замерзла, страсть! Не знаю, как и доеду, — ответила Настя.

— Иди домой, — приказал Егор Васильевич. «Чего она в самом деле?», — подумал он о Матрене. «Девка никогда еще так далеко не ездила. Замерзнет». — Иди, иди. Сейчас другого назначим, — повторил он.

Но Настя не пошла. Она отрицательно покачала головой, продолжая притоптывать ногами.

— Нельзя. Надо Матрену Ильиничну спросить. Да и чего? Я поеду. Едут же другие девушки.

— Ну, как хочешь, — рассердился Вешнев, отходя от нее.

Матрена стояла возле амбара, окруженная девушками и подростками-возчиками, и напутствовала их в дорогу.

— Харчей побольше берите. Может, случится задержаться. Там ведь так: чуть не по норме влажность — придется пересушивать. Ну, я думаю, у нас влажность нормальная.

Она услыхала громкие препирательства в амбаре и зашла туда.

— Эту пшеницу не велела Матрена Ильинична грузить. Она не по кондиции, — горячился кладовщик.

— Чего это не по кондиции? Выдумывают! Давай, грузи. Этот амбар нужно начисто освободить. Сюда будем семенную пшеницу засыпать, — настаивал Вешнев.

— Не буду я грузить. Не велела бригадирша, — упрямо сказал кладовщик.

Матрена, нахмурившись, подошла к спорящим.

— Что ты все беспокоишь себя, Егор Васильевич? — холодно сказала она. — Сделаем все, как надо. Не маленькие. — И тут же, не взглянув на Вешнева, отдала несколько распоряжений кладовщику.

— А? А? — переспросил Вешнев, пытаясь взглянуть в лицо Матрены, но она стояла к нему спиной, разговаривая с кладовщиком. Егор Васильевич прокашлялся, потрогал шапку и зашагал к выходу.

— Стало быть так… — бормотал он. — А? Не маленькие…

— Егор Васильич! — окликнула его Матрена.

В ее голосе была такая звенящая твердость, что он сразу остановился и вопросительно посмотрел на нее.

— Сделай милость. Там увидишь Чичёрину — скажи, что я велела взять новые брезенты, а старые пусть снимут. Худые они.

— А? Брезенты? Ну да… да… ладно.

Он торопливо вышел, устремив недоумевающий взгляд на свой новенькие, блестящие галоши.

Александра и Лена снаряжали Женю. Она тоже ехала с обозом. Никто, в том числе и Матрена, не могли заставить ее отказаться от этой трудной поездки. Женя стояла посреди комнаты, втрое увеличенная в объеме от неимоверного количества одежды, которую Александра и Лена заставили ее надеть.

— Вы сумасшедшие, — бормотала она, не в силах пошевельнуть рукою, — как же я буду двигаться? Я сниму хотя бы этот свитер.

— Не выдумывай! — прикрикнула Александра, — шестьдесят километров ехать в такой морозище.

— Может быть, наденешь еще мою теплую кофточку? — спросила Лена. Женя только возмущенно посмотрела на нее.

Луша не чувствовала мороза. Тепло, которое излучалось в ее душе, охраняло от самой лютой стужи. Два горячих источника били у нее внутри: любовь к Григорию и радость за родной колхоз, который сегодня торжественно отправлял государству последний обоз с хлебом. Луша прикладывала ладони к горящим щекам, счастливо смеялась.

— Ох, жарко!

Пуховая шаль сбилась у нее совсем на затылок, прялка блестящих каштановых волос упала на лоб.

Она устанавливала на передних санях красный флажок, отходила в сторону, смотрела — красиво ли? — опять поправляла, чтобы был на виду.

— Батюшки! Такой морозище, а ей жарко, — недоумевали девушки.

— Ну, какой же это мороз? — переливчато смеялась Луша.

Наконец, все собрались. Возле конторы колхоза, кроме возчиков, отправляющихся с обозом, толпилось много народа, шумели ребятишки.

Мошков, выйдя из конторы, чтобы отдать последние распоряжения, почувствовал, что нужно людям что-то оказать, Он остановился на ступеньке крыльца, оглядел собравшихся и громко сказал, словно вслух поделился своими мыслями:

— Отправляем, значит, последний обоз, товарищи колхозники! Задержались маленько, но долг свой перед государством выполним сполна. Тяжело пришлось поработать, нет слов, — особенно женщины старались — спасибо им! Но все мы знаем, что сейчас всякие трудности мы должны перебороть, чтобы Родине нашей всей силой помочь прогнать навалившегося врага. И дадим себе такое слово: весной посеять еще больше, убрать лучше и с государством рассчитаться раньше! Вот так я думаю. Ну, а теперь трогай! Музыки нет, а то в самый бы момент наших возчиков маршем проводить.

Собравшиеся колхозники, одобрительно встретили слова Мошкова, никто не удивился, что он обратился к людям несколько торжественно, потому что у каждого на душе тоже была эта торжественность.

— Мытинские тоже сегодня обоз отправляют, — сказал за спиной Мошкова голос. Мошков обернулся и увидел незаметно подошедшего Рожнова.

— Но-о? — тревожно удивился Мошков и заторопил с отправкой обоза.

— По саня-ям, девушки! — звонко крикнула Луша и побежала к первым саням, где ярко алел флажок.

Возчики уселись на мешки с пшеницей: девушки — неподвижными, толстыми тумбами, до глаз укутанные платками, парнишки — в тулупах нараспашку, со смелыми озорными глазами, с лихим присвистом. Тронулись. Завизжал, заскрипел, запел снег под полозьями. Медленно выполз обоз с главной улицы, завернул в переулок, и скоро первые трое саней показались на широкой снежной до роге в открытой степи. Еще