Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Что ж, Иван? Это как же такую работу выдюжить? Утром опять в степь? — устало и недоуменно спросила одна колхозница.
— А что делать? Вот сами рассудите, — обратился к женщинам Мошков. — У нас из бригады ушла, считай, одна треть работников. Были бы они здесь — разве б мы так маялись? А попробуй не скоси, задержи на день-другой. Пропадет хлеб — и все с тем. Вот и эмтеэсовские рабочие вышли. У них ведь тоже работенка: день и ночь из мастерской не вылазят да еще нам пришли помочь. Война! Вот скосим через недельку, там уже полегше будет, — добавил он.
— Ох, уж будет ли оно легше? — ее вздохом, но сразу с видимым облегчением отозвались женщины.
Мошков поднялся.
— Часика полтора еще поработаем, а там на отдых. Машиной быстренько доставим. Надо будет подогнать, бабочки, — кивнул он на несвязанные ряды. — Уж чтобы везде ровно было.
Матрена во время короткой передышки сказала Андрею Петровичу:
— Я думала, ты эдак в проходочку много не одолеешь, а гляди уже ряда три осталось ли? — она кивнула на отведенный им участок, от которого осталась узкая полоса.
Андрей рукавом спецовки отер лоб и окинул взглядом полосы. Да, верных три гона. Сейчас они казались ему длиннее и больше всего участка. Он залпом выпил кружку холодного молока, отказавшись от хлеба.
Ему не хотелось говорить, и он удивился, что Матрена свободно находит слова и произносит их обычным, спокойным тоном. Он посмотрел на ее осунувшееся лицо, обрамленное клетчатым платочком, на всю ее спокойную фигуру. Суровым упрямством, пренебрежением к валившей с ног усталости веяло от ее собранного спокойствия.
— Ты бы присела, — сказал Сыров, — отдохнула…
— Чего уж. Сядешь, так потом еще хуже.
Чувство, похожее на восхищенное удивление, заставило Сырова долгим внимательным взглядом окинуть Матрену. «Вот она где сила и долготерпенье! Хорошая жёнка у Петра! А постарела она», — подумал Андрей. Матрена запомнилась ему еще молодой девушкой, когда что-то не ладилось в их любви с Петром. С тех пор он встречался с нею мельком, а теперь увидел сразу тридцатипятилетней женщиной.
— Ну, видно, нужно кончать, — поднялся он. Распрямился, помахал правой рукой.
— Болят руки-то? — участливо спросила Матрена.
— Развинтились немного, — смущенно ответил Андрей.
Закончили в половине четвертого утра. Луна сползла, наконец, с середины неба и заметно стала клониться к горизонту. Была скошена порядочная площадь. Андрей Сыров и слесарь Кочетков закончили свои участки первыми. Вязальщицы успели связать всю скошенную пшеницу.
На дороге зафыркала заведенная машина и в свежем, предутреннем воздухе остро потянуло бензином. Машина нетерпеливо рванула вперед. Когда огибали поле, все вдруг увидели председателя колхоза Степана Сырова. Он один задержался с пастухом, чтобы проследить за угоном лошадей на пастбище.
День ото дня стране нужно было все больше, а работников становилось меньше. И те, что оставались, делали больше. И еще больше. Ненависть к врагу и воля к победе были источником этой возрастающей силы.
Страна трудно и тревожно дышала одной грудью, одно большое сердце билось в этой груди. И хотя далеко от войны находилось тихое Михайловское, люди в нем чувствовали себя частью великой армии, со стальной волей ставшей на защиту Отечества. Здесь была тоже битва. Битва за хлеб. И она требовала самопожертвования.
На вторую ночь вышло еще больше женщин, чем в первую. Собрались они как-то молчаливо, без напоминания и жалоб. Это была зовущая сила подвига. Вместе с Лушей явилось еще пять девушек-комсомолок. Работали молча, стиснув зубы, почти механически, усталость, казалось, утратила власть над этими женщинами.
Несмотря на почти круглосуточную работу, весь хлеб не успевали вязать. Все же, когда через неделю закончили косить Гуляйский массив, все почувствовали радостное облегчение. Работе еще не предвиделось конца, но хлеб не остался на корню. Это было бы самое страшное, и оно уже миновало.
Мошков повеселел. Можно было перебросить часть людей на другой массив, где шла уборка комбайном. Зазвенел на току девичий смех, послышались шутки.
— Да ведь у вас тут курорт! Право, курорт! — смеялась Пелагея, распластавшись на прохладном ворохе пшеницы. На ее рябом лице отразилось истинное блаженство. Она всмотрелась в даль, где на фоне чуть подсиненного неба двигался комбайн; рядом покорно плелась лошадь, запряженная в бестарку. Пелагее почему-то смешной показалась маленькая лошаденка, хлопотливо поспевающая за величаво плывущим комбайном.
— А что, Матрена, — сказала она мечтательно, — ведь эдак годков пять пройдет, так нам, пожалуй, на уборку только с тетрадкой выходить придется — записывать, сколько зерна намолочено да провеяно. Батюшки! Да ведь кто это когда думал, что такая машина будет? — с удивлением воскликнула она, будто впервые увидев комбайн. — Вот только еще нужно придумать рационализацию, чтобы всякий хлеб убирал, а то, смотри, как мы уходились на полегшей пшенице.
Слова Пелагеи были вызваны первым ощущением облегчения после тяжелого ручного труда, но и на комбайновой уборке приходилось работать больше обычного. Людей везде нехватало. Возле веялки вместо полагающихся шести человек работало четыре.
Такое же положение было к в первой бригаде. Рожнов разрывался на части. То в одном, то в другом месте возникали неполадки, простои комбайнов. Сказывался поспешный ремонт, вызванный тем, что значительная часть работников МТС ушла на фронт еще в первые дни войны С первых же дней ощутимо стало хромать снабжение запасными частями и материалами. МТС не получила достаточного количества специальной льняной ткани для ремонта полотен, и теперь у Максима Захаровича ныло сердце — он знал, что достаточно малейшего недосмотра со стороны комбайнера и полотна будут рваться, выводя на долгое время комбайн из строя.
Егор Васильевич втихомолку язвил:
— То-то Рожнов гонял за косами, не больно-то надеется на свои машины.
Но машины все же несли основную нагрузку. Трудно было представить, как управился бы Михайловский колхоз с уборкой в эту тяжелую осень первого года войны, если бы пришлось работать вручную.
Утром Максим Захарович зашел в контору колхоза. В этот день должны были начинать косить ячмень на трудном, неровном участке. Перед этим Рожнов внимательно осмотрел все поле. Раньше тут всегда убирали вручную. Директор МТС предвидел, что уборка комбайном будет здесь сплошным мученьем. Трудно угадать под волнующимся морем хлебов все скрытые неровности почвы. Опоздай на секунду приподнять хедер — и поломка; вести все время на высоком срезе — пропадут сотни пудов хлеба, солома. И все-таки нужно убирать комбайном. Это сэкономит рабочую силу по крайней мере в пять раз. Все, что можно выжать из машин, надо выжать.
Степан Сыров натужно кричал в телефонную
