Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Ты что? Представителем от первой бригады? — пошутил он.
— Да что ж, Андрей Петрович… Мне ведь теперь не к лицу отставать от всех… Я подумала, неловко будет, если я как секретарь не выйду на помощь.
Луша вопросительно посмотрела на Сырова. Месяц тому назад ее избрали секретарем комсомольской организации и она все время раздумывала: как далеко простираются ее обязанности? Взять ли на себя побольше работы или поручить ее другим? Созывать почаще собрания или совсем прекратить их на время уборки? А если не созывать собраний, то как без всякого постановления проводить в жизнь различные мероприятия? Комсомольцы, особенно ребята, еще не очень слушались нового секретаря, и собрания проходили иногда в шуточках, разговорах, отклоняясь от повестки дня в сторону. Луша волновалась и переживала, хотя по ее спокойному, полному лицу трудно было об этом догадаться. Ей совестно было спросить Сырова: как поступить, если доклад прерывают какими-нибудь шутками или неуместными вопросами, что делать, если кто-нибудь отказывается выполнять поручение, даже записанное в протоколе? Что же спрашивать? Конечно, всякий скажет — слабый секретарь!
— А где же твой комсомол? — улыбаясь неуверенному взгляду Луши, спросил Сыров. — Ксению вижу, а остальных нет.
— Я думала, что… Я не говорила с другими, — огорченно сказала Луша. — А нужно было всех, правда, Андрей Петрович?
Она в ту же минуту поняла, что нужно было собрать всех комсомольцев, и прямо ужаснулась, как это она не додумалась до этого сразу. Правда, большинство комсомольцев в первой бригаде, три на животноводческой ферме, но ведь это ничего не значит. Не управится во-время вторая бригада, значит, отстанет весь колхоз.
— То, что ты сама поспешила на помощь, — это хорошо. Так должен делать каждый комсомолец, но тебе надо организовать всех. Наше дело, секретарское, такое: отстает кто-нибудь в организации — значит, и ты сам отстаешь.
Приподнятое настроение Луши упало. «Действительно, большая заслуга — собраться и выйти самой на работу», — думала она. «Наше секретарское дело…» — сказал Андрей Петрович, значит, он ставит ее рядом с собой, а она еще ничего такого не сделала.
Андрей Петрович понял настроение Луши, ласково взглянул на ее погрустневшее лицо.
— Ничего! Работы у нас еще непочатый край, будет вам где развернуться. Надо так сделать, чтобы комсомол везде себя показывал. А там, где нет комсомольцев, с молодежью надо говорить, организовать ее…
Они стояли рядом, опершись на кабину. Луша молча слушала Сырова и ей казалось, что Андрей Петрович говорил о какой-то другой Луше, которой можно поручить всю эту неимоверно сложную работу; он не знает, что она с трудом удерживается от смеха, когда ребята шутят, что она не может строго посмотреть на Ваську Додонова, так как он сразу делает такое нарочито испуганное лицо, что все начинают смеяться.
Степан Сыров был уже в поле. Он сам запряг лошадей и инструктировал погонщиков. Инструктаж его был очень короткий.
— Мальчика не бей. Он сам будет итти. Гляди, чтобы Шустрому не натерли холку.
Он любовно, молчаливо осматривал лошадей, шлепал их по крупам, щупал ноги. Он тосковал по любимому делу — уходу за лошадьми.
Матрена с частью своего звена стала за лобогрейкой Андрея Петровича Сырова.
— Ну-ну, разомни косточки, Андрей Петрович. Небось, забыл уже, когда и сидел на этой штуковине? — пошутила она.
Сыров уже восемь лет работал в МТС и действительно отвык от колхозной работы. Он слегка волновался. Как это всегда бывает в кругу рабочих людей, самой убедительной агитацией является собственный пример хорошей работы. Вчера на коротком собрании в МТС он сумел найти слова, которые сразу убедили всех в необходимости помочь колхозу. Теперь надо было показать это на деле. Он знал, что стоит ему отстать, как неуловимо что-то нарушится; никто, пожалуй, ничего не скажет, может, только пошутит кто-нибудь, и все же взаимоотношения с людьми изменятся. Оплошают его руки — меньше будут верить его словам.
Андрей Петрович решил рассчитывать свои движения, не тратить понапрасну энергии. Два взмаха: один, чтобы собрать сноп, второй — сбросить его. Матрена с двумя колхозницами свободно успевала за ним. Как легкий морской прибой, шумели хлеба. Глубокую ночную тишину нарушал только глухой топот и пофыркивание лошадей, иногда через шелестящую стену пшеницы доносился высокий нетерпеливый тенорок Егора Васильевича:
— Круто заворачиваешь! Ты зачем так круто заворачиваешь?
Низенькая, неутомимая фигура Вешнева в сером бумажном костюме ныряла в пшенице, появляясь всюду, и везде он находил предлог для замечаний, для короткой внушительной нотации.
Возле Матрены он вынырнул, уже изрядно запыхавшись и вытирая пот большим носовым платком. Он ковырнул сапогом сноп, наклонился, подергал перевясло и сказал снисходительно:
— Потуже надо. Так ведь начнешь носить, а он и развяжется. Ты, что ли, вязала, Пелагея?
Сноп нисколько не разошелся от его усилий, но Егор Васильевич не мог отказать себе в удовольствии дать несколько указаний.
— Ничего не развяжется, — сердито бросила Пелагея, продолжая итти вперед.
Егор Васильевич потоптался, закинул словечко Андрею Петровичу и заспешил дальше.
Рожнов, убедившись, что все идет как следует, уехал домой. Он решил часа три поспать; утром собирался ехать в Гумбейку, тоже обслуживаемую Михайловской МТС.
На втором участке вязали Луша с Ксеной и Феня. Ксенка, вначале весело болтавшая, примолкла. Она с трудом переводила дыхание и с усилием подвигалась вперед. Феня, наконец, заметила ее усталое лицо и сочувственно сказала:
— Отдохни. Чего там. Мы управимся с Лушей.
— Нет, нет! Я ничего, — встряхнулась Ксена. Она пошла быстрее, чтобы доказать свою неутомимость. И только, когда Луша жалобно сказала: — Ой, и устала я, девоньки! — Ксена с готовностью подхватила: — Прямо ноги не держат!
Раз уж Луша сказала, что трудно, то и ей можно. Ксена во всем подражала подруге, которая старше ее на два года.
— Даже сама себе не верю, что утром опять буду работать, — призналась она.
Но они не стали отдыхать и упорно продолжали итти вдоль скошенных рядов. Иногда неудержимо тянуло обхватить сноп и, уткнувшись головой в его душистую россыпь, повалиться на землю и уснуть. Феня сочувственно поглядывала на девушек: они работали весь день и вместо отдыха вышли опять в ночь. Она старалась перехватить несколько лишних снопов, чтобы помочь Луше и Ксене.
Над степью все так же царила неизменная и, казалось, бесконечная ночь. Ровный свет луны раздражал: пусть бы уже скорее наступило утро.
Мошков подошел к звену Дарьи. Две колхозницы и сама Дарья полулежали на снопах. Впереди тянулись два длинных ряда несвязанных снопов. Мошков, сам до предела уставший, не стал выговаривать женщинам.
— Отдыхаем? — спросил он и опустился на жесткую щетину стерни. Закурил опротивевшую цыгарку,
