Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

это рукой подать, шестьдесят — по соседству считается, хорошим конем в три часа перемахнуть, сто пятьдесят — тоже не такая уж дальняя дорога, крепкие ходоки отваживаются итти пешком. Широки степи ковыльные. В их неоглядном просторе такие деревни, как Михайловское, вместе с ее речкой Уржумкой, двумя бензобаками и мельницей, — игрушка. Зимой степь дает себя знать михайловцам: бураны и метели, гуляющие по ней, свободно хозяйничают в деревне, за ночь заметают с верхом высокие ворота, перегораживают улицы снежными сугробами, неприступными, как крепость. Зато летом степь — гостеприимная, ласковая хозяйка. Распрягай коней, путник, пускай их на богатое пастбище, угощайся душистой клубникой, рдеющей в густой траве. Блаженство полного, ничем не нарушимого покоя овладевает путником, остановившимся в степи. Еще некоторое время слышишь, как, удаляясь, прыгает спутанная лошадь, потом и этот единственный звук исчезает, и остается только звенящая тишина.

Но только невнимательному глазу может представиться, что степь своим безудержным простором властвует тут над человеком. С каждым годом все большие стога сена вдруг появляются на месте, где до сих пор ни разу еще не звенела коса. По всем направлениям перерезывают степь дороги.

Хозяйства колхозные тут подстать грандиозным просторам: тысячи гектаров неоглядного пшеничного моря, густых, кудрявых овсов, зеленых буйно растущих кустов картофеля, табуны овец и крупного рогатого скота, косяки племенных лошадей. Машины приняли здесь на себя основную тяжесть полевых работ, машинно-тракторные станции, как командиры сложного зернового производства, уверенно ведут колхозы в наступление на суровую природу. Днем и ночью летят по дорогам грузовики с бочками горючего, с запасными частями, грохочут тягачи, таща за собой целые поезда прицепов, кочуют комбайны, уверенно преодолевая многокилометровые переходы; величественно маячат их продолговатые корпуса на фоне синего, бездонного неба.

Михайловский сторож, дед Евстигней, говорит, что народ разбаловался, забыл, какая она есть, тяжелая работа:

— Велико дело провеять готовый хлеб, который комбайн подает тебе зернышко к зернышку, только успевай подгонять бестарки к бункеру. Молодежь толком не умеет и косы в руках держать, бабы забыли, как когда-то гнулись с серпами в страдную пору — что ни лето сушила жатва женскую красу, прибавляла морщину за морщиной, изводила женскими немочами. А теперь, гляди, другой уже сорок, а все еще смотрит королевой: в пышных косах ни сединки, лицо гладкое; румяное.

По разумению деда Евстигнея, которому перед войной пошел девятый десяток, лучшей жизни пожелать нельзя, а молодежь все высказывала недовольство: «кино редко бывает», «лектора к нам не ездят», «клуб бы такой, как в Магнитке выстроить».

Клуб начали было строить, да война помешала. «Конечно, — думал дед Евстигней, — от хорошей жизни еще лучшей хочется; в старое время одно веселье — водки четверть, и куралесь, пока не свалишься».

Молодежь Михайловского пережила несколько увлечений. Одно время вошли в моду патефоны. Почти в каждой семье появились веселые разноцветные чемоданчики и горы пластинок. Председателю сельпо беспрестанно заказывали новые пластинки, давали поручения Максиму Захаровичу в Челябинск — привезти новые песни. Потом интерес к патефонам охладел и их надолго оставили в покое. Девушки и парни обзавелись велосипедами и соревновались в быстроте езды. Когда же комсомол организовал стрелковый кружок, все велосипедисты переключились сюда. Никто тогда не думал, что из этого кружка выйдет снайпер Ванюшка Мячин.

Война все повернула по-иному, смела с лиц улыбки и надолго поселила в сердцах грозную тревогу. В Михайловском в течение месяца ушло на фронт больше трети мужского населения. Было очевидно, что за ними последуют и другие. На женщин надвинулись горе разлуки, одиночество и перспектива тяжелого непрерывного труда.

Не так просто было сразу понять, что отныне другою мерою будут измеряться возможности, собственные силы, терпение. То, что вчера казалось невозможным, сегодня нужно было, отбросив всякие сомнения, сделать как можно скорее. Далеко еще не все женщины представляли, что они сделают это невозможное, что у них хватит сил, умения, твердости.

Матрену Андрохину Мошков застал за процеживанием молока. Она только что подоила корову и собиралась итти на маслозавод.

— На маслозавод? — спросил Мошков, усаживаясь на лавку.

— Надо отнести. Двадцать литров мне осталось.

— Быстро ты рассчиталась с поставкой. Какая жирность?

— Четыре и три десятых.

— О! Здорово! У нашей три с половиной. Молодая, что ли?

Матрена ничего не ответила, она думала: зачем пришел Мошков?

— От Петра ничего нет? — спросил Мошков.

— Нет. Второй месяц уже пошел, — вздохнула Матрена, и ее правильное, строгое лицо омрачилось.

— Нашему брату всем там, видно, быть.

— Тебя не возьмут, — сказала Матрена.

— Дойдет и до нас очередь. В пехоту, верно, не гожусь, а по подсобной части обошелся бы. Я вот чего, Матрена: сегодня нужно выйти в ночь вязать. Эмтеэсовские рабочие выйдут косить, а твое звено с Дарьиным — на вязку снопов.

Матрена ни одним движением не показала своего отношения к разговору и только коротко спросила:

— А завтра? Выходной или как?

Мошков сокрушенно причмокнул и покачал головой.

— В том весь разговор. Не будет больше выходных, бабочки. С недельку придется поработать на всю силу: ночь вязать за лобогрейкой, часа три поспать, а днем жать серпами.

Матрена присела на лавку и озабоченно посмотрела на Мошкова.

— Я, чай, не выдюжат бабы? Когда это они такую работу делали? Ты б поговорил в правлении. Ну, через день, еще можно бы…

— Об чем говорить? Что говорить? Вот я тебе скажу, ты мне скажешь, друг дружке отсрочку дадим, а хлеб кто жать будет? — раздраженно закричал Мошков. Последние дни от множества забот он становился несдержан.

— Да ты чего на меня-то кричишь? — чуть улыбнулась Матрена. — Мне свою силу впрок не солить. Сколько хватит, все отдам.

— Да я ничего… — смущенно отозвался Мошков. — Это у меня такой разговор. Я ведь знаю тебя… Эх, Матрена! Какая ты! А? — восхищенно вырвалось у него. — Он будто впервые увидел эту величаво-спокойную женщину. Казалось, она многое знала наперед и ничему не удивилась бы.

— Я крепко надеюсь на твое звено, — сказал он. — Известно, такая работа здоровья не прибавит, но только не о том сейчас забота.

Они вышли за ворота вместе. Матрена направилась к маслозаводу.

Возле сепараторного пункта стояли женщины, пришедшие сдавать молоко. Там шел громкий, взволнованный разговор. Громче всех частила своей скороговоркой Дарья, звеньевая из второй бригады.

— Ну, карусель, так карусель! Сроду про такую работу не слыхали. Ночь не спи и день работай. Да, господи, было бы еще здоровье, а то ведь все знают, как я животом маюсь! Мне Семен никогда и плашки дров не давал разрубить. Всю ночь потом качаюсь. А ребят-то, ребят на кого бросишь?

Молодая колхозница в беленьком платочке и синей кофточке возбужденно крикнула:

— Живее