Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
Пожалуй, в первый раз застал он ее в такой необычности. Если она решала в уме какую-то задачу, то крайне заковыристую; если о чем-то задумалась, то не о том, что приятно и весело.
— Заходи, — бросила она ему, но на него не поглядела.
Он показал ей письмо, присланное из Речинска.
— Живут в лесу, газет не читают, не в курсе событий на головном предприятии, — проворчала она, пробежав глазами письмо. — А эти судебные деятели завязли, что ли? Не собираются закругляться? Сколько можно! Июнь на носу, а толкутся на следствии, к прениям не приступали.
Она была в претензии к суду, но так это говорила, будто в претензии к нему, Частухину.
— Как им ответить, в Речинск? — спросил он хмуро.
— Подождут, — отстранила она письмо от себя. — Закончится процесс, и съездишь.
— Вряд ли, — сказал он.
Она промолчала.
Взять бы письмо и уйти, а он зачем-то сел, хотя она не приглашала его, — вбил себе в голову, что нужен ей как раз теперь.
— С лимитами не выгорело?
— Дали. Куда им деться! — проговорила она небрежно.
— Ну, поздравляю.
— Эти железки, которые фигурировали сегодня в суде, действительно нашего производства? — спросила она, сидя к нему боком, не поворачиваясь и глядя в сторону. — Ты уверен?
Он сперва подумал: «Вот, значит, чем она озабочена», — а потом удивился:
— Откуда вы знаете?
Она сказала без обычной для нее живости:
— Вроде ты не в курсе, как это у меня поставлено! Разведка доложила.
— Передайте своей разведке, что если я говорю, то уверен, — сказал он. — И если кто-то стремится выплыть за счет брехни или оградить таким образом престиж комбината, то я плюю и на него и на престиж.
— Вот это не надо, — тускло сказала Муравьева. — Престиж есть престиж.
— Престиж есть бантик, которым, знаете ли, прикрывают всякие прорехи. За престижем гонятся те, у кого совесть не чиста.
Он выпалил это и тут же подумал, что слишком лихо заводится; завести его легко, но кто завел, не Муравьева же!
Она, напротив, вроде бы успокоила его:
— Не переживай. Эти железки в судебном деле такая мелочь, что не стоит и говорить о них.
Она всегда была красива яркостью своей, праздничностью, душевной приподнятостью; сегодня — будничностью и грустью; но все равно красива. Он подумал, что и в этом бывает стабильность, а бывает, что нет ее; Таня, когда сердилась на него, сразу дурнела.
— Лимиты дали, железки — мелочь, — сказал он. — Так чем же вы расстроены?
Он вбил себе в голову, что она только и ждет от него призыва к откровенности и это нужно ей так же, как и ему.
— Мало ли от чего расстраивается женщина в моем возрасте, — печально сказала она.
— Ну, например?
— У тебя все? — спросила она сухо, не глядя на него.
Он кивнул, взял письмо, встал и вышел.
29
Два года назад в новом ранге, возглавив наконец-то производственное объединение, она вновь посетила полюбившийся ей Речинск, но на этот раз без командировки, в приватном, так сказать, порядке, инкогнито, что ли, и на фабрике не показывалась, а позвонила Рудичу домой с вокзала и назначила ему свидание прямо на улице.
Что характерно, он не стал допытываться, почему да отчего, явился тотчас же, подошел легко, стремительно, загорелый после отпуска, брюки в обтяжку, внизу расклешенные, как теперь носили, — не совсем по возрасту, но зато по фигуре. Пиджака он не надел, фасонил рубашкой в полоску, явно импортной, тоже подчеркивающей, что он еще хоть куда в свои шестьдесят.
— Ну, пижон! — сказала она, оглядывая его. — Делаю вам комплимент, но давайте сразу договоримся о регламенте: у меня к вам коммерческое предложение, конфиденциальное, которое хочу обмозговать за рюмкой водки. Водку с пивом не мешать! Вы меня поняли? Коммерция — и ничего лишнего. Где у вас тут можно культурно посидеть, и чтобы назавтра речинская общественность не подвергла этот факт всенародному обсуждению?
Рудич сразу оживился, но потом сказал, что он пас, за столом привык держать мужское лидерство, а в данный момент пустой, финансами не располагает.
— Не ломайтесь, — сказала она. — Посмотрим, какой вы благородный в деле. А это пустяки. Приглашаю я.
Он поломался и смилостивился, сказал, что в городском ресторане, главном, у него кредит, но там на глазах у речинской общественности, которая особенно активизируется по воскресеньям, а есть тихая пристань, где кредит под вопросом, зато это буквально у пристани, на окраине, в Заречье.
Поехали туда автобусом.
Ресторан был на сваях, поплавок, с верандой, с видом на реку, которая тут, за чертой городка, производила, надо признать, впечатление.
Ах, как нужен был этот Рудич, как необходимо было, чтобы принял предложение, — другого такого где искать, да и отыщешь ли?
— Только, пожалуйста, командуйте сами, — шепнула она ему. — Терпеть не могу, когда в таких ситуациях распоряжаются бабы.
— Ниночка! — подозвал Рудич официантку. — Обед на два куверта, и скажи, будь добренька, чего не обозначено в меню. Вот этого — нам. И водочки сколько-нибудь для начала. И порцию фирменной, — повертел он пальцем в воздухе. — Ты уж постарайся.
— Что это вы нарисовали? — спросила Муравьева.
— Осетринку, — лучисто улыбнулся Рудич. — Дефицит.
— Так вот: о дефиците у нас и пойдет речь.
День был нежаркий, то ясный, то пасмурный, и река то морщиниста — при ветре, то масляниста — под набегающими тучами, то отливала густой синевой — синее неба, гуще, но небо было гладкое, а река шероховатая. Пронеслась моторка, оставляя за кормой длинные, тугие, голубоватые складки на воде. Противоположный берег был сер, скалист, с бурыми, желтыми, красными прожилками.
— Я, Георгий Емельянович, — сказала Муравьева, — поставлена перед фактом: либо сколочу крупную сумму, либо супруг мой сядет в тюрьму. Не знаю, поймете ли вы меня, но я в таких обстоятельствах готова на все. Говорю с вами начистоту, потому что немного осведомлена: и у вас бывали аналогичные затруднения. Когда под семейную жизнь подводится мина, тут уж не до морали.
— К вашему сведению, мои затруднения были раздуты, — неожиданно резко сказал Рудич и налил себе водки в фужер. — И позвольте мне выпить за нераспространение разнообразных компрометирующих слухов.
Она не стала с ним церемониться и фужер у него отобрала.
— Напиваться вам не позволю. Напьетесь позже, от вас не уйдет.
— Женская психология! — удрученно сказал Рудич. — Жизнь уходит, между прочим. Ничего нельзя откладывать. А что с вашим супругом? Он же, кажется, не торговец, не хозяйственник… Откуда недостача?
— У него сгорела аппаратура. По его недосмотру. Приобретенная государством на валюту. Ущерб возместить
