Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

утвердить себя, свою гениальную личность, беспредельность своих возможностей в море людском, взял и кокнул старушку. Старушка, правда, была не ангел — хищница. Я никого не собираюсь кокать. Я желаю взять, что мне недодано, и тем утвердиться.

Просительно взглянув на нее, Рудич потянулся к графину.

— Рюмочку, с вашего разрешения. За ваше безумство. Лично мне, скажу вам по совести, утверждаться поздно. Не пойду на это. — Он помотал головой, налил себе. — Не хочу! Отчего нет счастья на земле? — спросил он и сам себе ответил: — От резких движений. Не делайте резких движений, Антонина Степановна. И как вы себе это мыслите: «Эврику» налево, а чем работать? — Он посмотрел по сторонам: не подслушивают ли, не подглядывают ли? Выпил. — У вас краситель в отчетности. У меня в отчетности. Куда же мы отчетность денем? Или вы хотите так: ваши поставки законные, с вас взятки гладки, а я, значит, выкручивайся, как умею? Нет, Антонина Степановна, не пойдет, — Со стуком поставил рюмку на стол. — Велосипед изобрели вы красивый, да только ездить на нем невозможно.

Рудич настроен был критически, а для нее это был лишний довод в пользу сотрудничества с ним.

— Да вы же не пробовали, не садились, — сказала она добродушно. — И за кого вы меня принимаете? Я не дурочка, чтобы не считаться с возможностью ревизии или рассчитывать на слепоту ревизоров. Отчетность будет у нас в ажуре: столько-то тонн отгружено, столько-то заприходовано. А работать будете с «Радугой», приобретать за наличные, расходы поделим.

Рудич приставил палец ко лбу, щеки у него округлились, лицо словно бы напряглось.

— Даже так? — Можно было подумать, что разочарован. — Такой, говорите, велосипед? С «Эврикой» расписываемся, с «Радугой» живем? — Оценил! Но не признавался. — Поймают!

— Кто поймает? Массовый потребитель? А ему какая разница, кто с кем живет? Кто чем красится? Не для личного же пользования!

— В таком случае… — наконец-то заговорил по-деловому Рудич, прекратил кривляться. — Мне нужны гарантии. Санкции на «Радугу». Документ! Это непременное условие, Антонина Степановна.

Она, разумеется, предвидела, что он такое условие поставит.

— Учтено, Георгий Емельянович. Будет вам распоряжение за моей подписью. Разрешение использовать «Радугу» в отдельных случаях ввиду нехватки «Эврики». Если кто-то и придерется к некачественности красителя, то как раз и попадет на этот отдельный случай. Ну? — отплатила она Рудичу красноречивым взглядом. — Прокатитесь на моем велосипеде?

Рудич тер щеки, массировал их изо всех сил — лучистой улыбки как не бывало.

— Велосипед ничего, колеса крутятся, — уклонился он от прямого ответа. — Но я-то не ездок.

Это он, по всей вероятности, набивал себе цену.

Лет пять назад она бы продержала его часок в своей приемной, а когда приняла бы, вышел бы от нее, как из бани. С каким хитрованом приходится связываться!

— Вы ездок, не скромничайте, — напомнила она ему, что кое о чем осведомлена. — Скажите другое: наездились!

На этот раз разыгрывать оскорбленную невинность он не стал.

— Больше на мне ездили. Благодаря моей слабости.

Вначале она всерьез опасалась, что не удастся уломать его, а теперь была спокойна: такого шанса не упустит.

— Короче, перейдем на коду, — сказала она. — Мною примерно подсчитано. Дебет, кредит. Вы можете ориентироваться на сорок процентов.

Злая медная гримаса словно бы перекосила его бронзовое лицо.

— Сорок? — негодующе переспросил он и отодвинулся от стола, будто намереваясь встать и уйти. — Это вы смеетесь, Антонина Степановна! Оставаясь капитально застрахованной в самом худшем варианте! Я вас не заложу, вы это знаете, групповая статья мне ни к чему, а к вам никакой прокурор не придерется. Вы отлично придумали, умно — для себя мягко подстелили, а мне, значит, грохаться на камни? За ваши сорок процентов меня десятка ждет как минимум, если засекут. Вон смотрите, — указал Рудич пальцем не закат. — Побойтесь. Бог от вас не в восторге.

— Бога нет, — сказала она. — Допивайте водку, разойдемся. И будем считать, что разговора тоже не было.

Ей словно бы приснилось вдруг, как играли когда-то с Хухрием в преферанс и как Хухрий поддавался, нарочно проигрывал ей, а Рудич, напротив, наседал на нее, выторговывал себе проценты.

Тем не менее в нем она увидела Хухрия. «Все они становятся похожими друг на друга, когда дело доходит до этого», — подумала она.

Рассуждая реально, они делили шкуру неубитого медведя, и в конечном счете ей не так уж накладно было бы уступить Рудичу процентов пять или даже десять, но она из принципа не хотела уступать и не уступила. «Если уступлю, — подумала она, — пиши пропало: почует Рудич слабинку — повадится торговаться всю дорогу».

Ни процента, ни полпроцента, ни копейки — она стояла на своем и выстояла.

Вдруг словно бы приснилось ей, как поженились с Павлом, и как случилась беда у соседей, и как беда эта отразилась на ней, девятнадцатилетней; кто знает, может, вся она, сегодняшняя, умудренная жизнью, жаждущая взять недоданное, заболевшая этой страстью, — вся она родом оттуда, из той отгоревшей юности, в которой между прочим случилась беда у соседей.

«Что-то, следовательно, было, — подумала она, — и ничего, по сути, не было. Не было, не было: сущее то, что есть, а то, что было, призрачно».

Рудич под конец напился-таки, клялся ей в любви и верности, лез обниматься, а она без труда отшила его, пьяного, и уехала из Речинска ночным поездом.

30

Когда поженились, у них своей квартиры не было, она жила с матерью: комната огромная, дом старинный, перегородили — получилось две. Тонечка, Павлушенька, идиллия, с милым рай в шалаше, студенческие будни и праздники, авралы перед экзаменами, вечера художественной самодеятельности на экономфаке, клуб веселых и находчивых в мединституте, подобралась компания, и была у Тонечки подружка закадычная, еще со школы, Машенька Погорельская, соседка по лестничной площадке.

Туда, к Погорельским, частенько вваливались всей оравой, там любому гостю были рады, а Тонечка прямо-таки пропадала у них; чуть что — к Машеньке: поделиться новостями, посекретничать или просто потрепаться. Павлик туда не ходил и с Машенькой вообще не знался: то ли недолюбливал ее, то ли ревновал к ней — на первых порах был ревнив до смешного, не делая различия ни в дружках, ни в подружках. Главная же причина заключалась в том, что Сергей Фомич, Машенькин отец, работал в мединституте на физкультурной кафедре, вечно, по словам Павлика, придирался к нему, строчил на него рапортички в деканат, и у Павлика, конечно, был резон не ходить к Погорельским.

А занятия по физкультуре пропускал он не потому, что манкировал этим предметом, — наоборот, у него было давнее пристрастие к спорту, но не отличался работоспособностью, постоянно