Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Вы морочите мне голову! — перебил ее Рудич. — Рассказываете сказки. Впрочем, меня не интересует, зачем вам деньги. Зачем — это не проблема. Проблема — как.
— Допустим, — ничуть не стушевалась она. — Но вы напрасно выпускаете коготки. Допустим, я вам разрешу пить водку фужерами. Какой же это будет деловой разговор?
— Я вас слушаю, — проронил Рудич враждебно.
Разумеется, надежней было бы кооперироваться с человеком твердым, волевым, но где такого взять? Она невысоко ставила мужчин, которые при виде рюмки теряют уважение к себе и окружающим. Рудич был в этом слабоват — ей много не требовалось, чтобы раскусить его. Но вместе с тем она подумала, что слабость подобного рода — если подойти умеючи — может быть с успехом используема.
— Вы говорили, у вас тут, в Речинске, широкий круг знакомых. Есть ли среди них, — спросила она, — люди особого сорта, которым всецело доверились бы?
Рудич тосковал и слушал ее невнимательно.
— Так уж и быть, рюмку разрешаю, — сказала она.
Он налил себе мгновенно, выпил одним глотком и, насадив на вилку розоватый ломтик рыбины, теперь уж не поспешая, спросил:
— Каких людей? Какого сорта?
— Ну, спекулянтов, — сказала она.
— Да я и сам спекулянт, — улыбнулся он лучисто.
Она простила ему эту улыбку — почему бы и не подурачиться, — но, глотнув из рюмки, не опуская ее, ждала ответа. Он пожевал рыбину, закурил, сказал, что люди, которых она подразумевает, найдутся. И добавил, глядя, как уплывает табачный дымок за перила веранды:
— Только я в посредники не пойду. Порекомендовать берусь, а там уж выходите на прямую связь.
Он, видимо, вообразил, будто она собирается через кого-то сбывать дефицитные шмотки или еще что-нибудь, будто ищет подручных на барахолке.
То, что она задумала, было грандиозно и обещало такой барыш, который ему и не снился.
— Вы меня не поняли, — сказала она, отпивая из рюмки, но не чувствуя, что пьет, потому что возбуждение, тщательно скрываемое ею, было покрепче этого питья. — Я имею в виду красители, о которых мы с вами вскользь уже говорили.
Он тупо уставился на нее — знал бы, как уродует его это!
Облокотившись на стол, она не опускала рюмку, держала так, глядела сквозь рюмочное стекло.
— Не помню кто, но кто-то знаменитый, сделав великое открытие, воскликнул: «Эврика!» — сказала она. — Я пока воздержусь от восклицаний.
Тупость на лице Рудича сменилась холодной угрюмостью.
— Правильно, советую воздержаться. — Сбросил пепел вниз за перила веранды. — Это дело пахнет керосином.
Она презрительно усмехнулась:
— Помнится, в пятом или шестом классе у нас бытовало такое выражение.
— С тех пор, — сказал он, — керосином пользуются меньше, и этот запах слышен за версту.
— С тех пор, — отпарировала она, — настолько загрязнена атмосфера, такая загазованность, что вашего керосина никто не учует.
— А техника? — позлорадствовал он. — А профессиональный уровень? Какие сейчас капканы на самого хитрого зверя! Вы же понятия не имеете. Эврика!
— Умнеет не только охотник, — сказала она. — Зверь тоже умнеет.
Рудич наморщил нос, фыркнул скептически:
— С вашим-то умом!
— Вы, кажется, хамите? — Она глянула на него сквозь рюмочное стекло.
— Пардон. — Он потыкал сигаретой в пепельницу, притушил. — Не возражаю: вы умная женщина, но не по этой части. Вы, говорят, оратор, организатор, имеете должность, влияние, директорский оклад. Имейте! Руководите, проявляйте творческую инициативу, давайте сверхплановые прибыли. Вам мало?
— Мало, — вздохнула она.
— Мне тоже мало. — Он повертел в руках пустую рюмку. — И что прикажете? Пить из горлышка? Много — это тоже мало, если посмотреть на нас из космоса. Жизнь — это много или мало? Мало! Вот из чего надо исходить.
Будь он приятен ей, близок душевно, дружески, она сказала бы ему, что предпринимает эту отчаянную акцию не ради себя и своей жизни, которой, конечно, всегда будет мало — до самой последней черты, а ради детей. Когда она подумала о них, слезы навернулись у нее на глаза. Рудич не заметил.
— Если так рассуждать, вообще отпадает всякая инициатива, — сказала она, отвернувшись в сторону, словно бы любуясь закатом, уже бросающим отблеск на реку. — Вообще отпадают всякие дерзания.
Река стала кирпичной с изумрудными просветами, и тот же цвет кирпича примешивался к прибрежной клубящейся зелени. Обратным рейсом прошла по реке моторка, оставляя за кормой струящийся пламенный след.
— Дерзания! — скептически произнес Рудич, приунывший, меднолицый, с медными руками. — Тасуем карты, тасуем, тасуем, и все зря: в колоде-то ни одного козыря.
— А если я вам найду?
— Поймите, Антонина Степановна, простую вещь, — проникновенно заговорил Рудич. — «Эврика» дефицитна не только на рынке, но и у меня на складе. И у вас. Количество переходит в качество при массовом количестве. А коммерция начинается там, где качество имеет шанс перейти в количество.
— Закон Рудича? — усмехнулась она. — Я вас приветствую!
— Иначе, — сказал он, — овчинка не стоит выделки. Риск тот же, а прибыль — пшик.
На противоположном крутом берегу за деревьями угадывалась автотрасса, сновали машины, но самих машин не видно было, а видны только слепящие солнечные вспышки, будто кто-то баловался по-ребячьи, пуская зеркальцем зайчики.
— «Эврика» у меня есть. И будет. Сколько бы вы хотели? — спросила она. — Не стесняйтесь.
— В месяц? — призадумался Рудич. — Ну, тонну.
Она, богачка, уже торжествовала, но черта с два позволила бы торжеству выйти наружу.
— Вы скромничаете, Георгий Емельянович. — Она взяла сигарету из пачки, а он вскочил, перегнулся через столик, щелкнул зажигалкой. — Мерси. Я буду давать вам ежемесячно в два раза больше.
— Откуда? — вскрикнул он, стоя, забыв погасить огонь.
Она глазам подала ему предостерегающий знак.
— Сядьте-ка. И не шумите. Я однажды агитировала вас, но вы не поддались. Теперь вы видите, какая сила производственное объединение? И какие у него права? Официально, по приказу, всю «Эврику» — вам. До последнего грамма. И чем обосновано, говорила. Тогда же. Специализация, голубчик. Распылять дефицитный краситель по мелким объектам нерентабельно. Никто из жаждущих и не пикнет.
Рудич сел, но зажигалку свою, игрушку, держал в руках не прятал, забавлялся, зажигал и гасил. Лицо его, изумленное, растерянное, выразило затем озабоченность, беспокойство и неожиданно засветилось озорством:
— Скажите, Антонина Степановна, что у вас было первоосновой? — Зажигал и гасил, зажигал и гасил. — Идея объединения или это… с «Эврикой»?
Она усмехнулась.
— Секрет изобретателя! — Спустя два года она и самой себе затруднялась ответить на этот вопрос — Да спрячьте вы вашу пхыкалку! — сказала она раздраженно. — Не действуйте на нервы!
Спрятал.
— Что нервы пошаливают — это неудивительно. Но вы, Антонина Степановна, не все еще предусмотрели. Жонглер из вас получится, умеете. Но нужно еще на проволоке как в цирке… Баланс. А? Стоит ли? Слишком трудоемкое совмещение профессий!
— Один чудак, — сказала она, — чтобы
