О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов
Дорога, схваченная холодом, была неровная, и Мария все время спотыкалась.
Думалось о лете, об июльском солнцепеке. С детства она привыкла к перелескам, к густому настою хвойных лесов, когда от солнца, от духовитой, печной жары стволы сосен, казалось, раскаливались докрасна, а внизу, в паутинном сплетении корней — прохлада и дурман трав. В степи она до сих пор скучала от ее однообразия, но говорила себе: «Живут люди — и нравится. Могла и не приезжать. А приехала — финтить нечего. Степь — не Рижское взморье, тут работать надо».
Не то переменился ветер, не то повернула дорога: щека запылала, словно Мария попала в комнату.
Неожиданно сверху ударил наискось голубой дымный луч солнца, блеснула белизна косогора, ширясь и скатываясь к дороге. Мария увидела, как низко шевелятся тучи, поняла по крутизне луча, что далеко еще до вечера, и ободрилась. Сбоку, по горизонту, вскользь ударил второй луч, а первый, не докатившись до дороги, потух. Потом сразу прорвалась напоенная светом полоса, степь неоглядно разбежалась. Лучи словно бы гасили снегопад и от этого дымились.
Мария прибавила шаг и веселее взглянула вдаль — на льющуюся полосу света, на шеренгу столбов в этом неохватном просторе. Столбы стояли уже не так уныло, и ей почудилось, что провода о чем-то поют…
За спиной послышался негромкий шум машины. Мария оглянулась. С нарастающей басовитостью приближался тупорылый грузовик. Она поставила сумку к ноге, подняла руку: «Авось, остановится».
Опахнув резкой гарью бензина, грузовик прошел мимо, по-утиному качнулся на колдобине и неожиданно замер, словно уткнувшись в стену. Мужчина в кожане, протиснувшийся из кабины, крикнул:
— Подберем, хозяюшка…
Неловко ступая по застывшим комьям дороги, Мария поспешила к машине, отдала мужчине в толстых яловых сапогах увесистую сумку с флаконами, вскинула голову, упираясь взглядом в блестящую грудь кожана:
— Я заплачу́…
Хозяин яловых сапог подвинулся к шоферу.
— О чем речь! Садитесь.
Мария втиснулась в кабину, рывком захлопнула тяжелую дверцу. Под ногами шофера скрежетнули шестерни — машина осторожно, словно бы вслепую, тронулась.
Мария искоса кинула на мужчину взгляд: человек был знакомый — это он сегодня восхищался русской женщиной. Решила не узнавать. Сладко вытянула ноги и закрыла глаза.
Кожан осторожно ерзал, устраиваясь, покашливал. Машину встряхивало. К Марии вернулся противный озноб. Тело стало как будто невесомым и плыло по круговороту. В глазах таяли оранжевые круги, губы сохли. «Совсем расквасилась, горожанка», — мысленно ругнула себя Мария. Вспомнила, что не спросила, куда идет машина, но подавать голоса не хотелось. Дорога километров на сорок — одна, а там рукой подать до Синеволина. К вечеру должна успеть. Стало покойно.
Кожан опять задвигался, мягко спросил:
— Вы не будете возражать против папиросы?..
— Курите…
Сердился мотор: басил приглушенно, натужно. Часто поскрежетывала коробка передач. Машина, видимо, шла в гору. Мария открыла глаза. Слоился табачный дым, густо пахло бензином.
Мужчина пристально посмотрел на нее. Увидев опаленные полуоткрытые губы, влажный, лихорадочный проблеск глаз, убежденно сказал:
— Послушайте, вы простудились…
Мария облизнула губы, согласно кивнула головой. Кожан забеспокоился, покряхтывая, полез куда-то за спину, строго упрекнул:
— Что же вы молчали?
Она вяло улыбнулась: строгость его была преувеличенной. Слабо возразила:
— Не хлопочите. Ничего страшного…
— Слыхал, Вась? — обратился мужчина к шоферу. — Ничего страшного!.. Остановись-ка на минуту…
Машина опять шла в гору. Земля, в рыжих лишайниках жнивья, припорошенная снегом, дыбилась к жидкой сини неба, к лохмам низко несущихся облаков. Мотор тянул на басах. Седеющий Вася равнодушно смотрел на дыбившуюся дорогу, и только его лежащие на эбонитовой баранке руки со взбухшими венами жили своей сторожкой жизнью.
— Вася, ну останови машину, — попросил мужчина, вытаскивая из-за спины раздувшийся ошарпанный портфель.
Шофер, не поворачивая головы, обронил:
— Увал…
— Остановит, только на гору въедет, — пояснил мужчина. Потом улыбнулся широко, похвалил: — Вася дело знает. Шофер, как говорят, еще тот…
Машина въехала на увал, четко дала несколько облегченных тактов и умолкла. И сразу сипловато и однотонно засвистел по степи ветер, погнал полутени облаков, сизовато-серых, как замшелые лбы обнаженных валунов.
Мужчина щелкнул замками портфеля, вытащил сверток, благоговейно извлек веселый, ярко-малиновый термос, зажал его коленями, мелко потер руками.
— Сейчас мы плеснем чеплашечку чайку, и вам легче станет. — Возбужденно хохотнул: — Как Иисус Христос по душе босиком пройдет…
Мария взяла стаканчик, согревая руки. Она с интересом присматривалась к этому немолодому, чисто выбритому человеку. Туго натянутая, свежая на щеках кожа таила в мелких складках у глаз какую-то горечь и усталость. Как будто человека много обижали в жизни, и он не мог противопоставить обидам ни воли своей, ни ловкости, ни силы…
Она как-то вся размякла — не то после горячего чая, не то после трогательной заботы мужчины в кожане, когда он извлек все из того же ошарпанного портфеля кальцекс и почти силой заставил ее проглотить две таблетки.
— Вот теперь с вами через час можно будет разговаривать, — сказал он, вновь наливая ей чаю. — В здоровом теле — здоровый дух, как говорили в свое время антики. Так-то.
Мария не знала, кто такие «антики», но поняла — мужчина намекал на ее утреннюю резкость, и подумала, что она, наверно, излишне придирчива к людям. Вежливо поинтересовалась:
— А вы далеко едете?
— Далеко. За моей семьей едем. Переезжаю в ваш глинобитный, сквозняковый край, — с готовностью заговорил он. — Долинов я. Начальником районного статуправления буду работать. — Ерзнул, вздохнул и грустно посмотрел вдаль: — Ни за что бы не поехал в эту степь. Там домик что теремок. Садик, гуси-лебеди и прочая скотинушка. А здесь?.. — Он загрустил, но спохватился, зашуршал свертком. — Что же вы один чай пьете? Вот хлеб, колбаса…
Мария благодарно улыбнулась, осторожно поинтересовалась:
— У вас там неприятность случилась?!.
— Если бы просто неприятность!.. Чуть в тюрьму не упекли… — Он заговорил возбужденно и гордо: — Я же статист. А мы, статисты, как зеркало — беспристрастны, — но тут же сник, поморщился. — Словом, история муторная. Вы лучше кушайте…
Мария наивно спросила:
— А если правда была на вашей стороне?..
— Правда? — хмыкнул Долинов. — Правда, она как дышло: куда повернул, туда и вышла. Так-то. — С хитроватым смешком добавил: — Но мы тоже масляные — в раз не ухватишь…
— Правда, наверно, все-таки одна, — возразила Мария.
— Одна?.. — с сомнением переспросил он и пренебрежительно фыркнул: — Поживите с мое… Да вы лучше кушайте…
Она вернула порожний стаканчик и, отряхивая крошки, виновато сказала:
— Я и так у вас ополовинила…
— Ополовинила? Да мы только в первый колхоз завернем. Председатели знают, что такое статистика. — Косо взглянул на Марию и, дурашливо хлопнув безучастного Василия по колену, пояснил: — Чайку нам всегда одолжат. Так ведь, Вася?..
— Отчаевничались, что ли? — ответил тот вопросом.
— Да, да,
