О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов
— А вы постройте вначале гостиницу, — сердито прервала его Мария.
— Гостиницу? — переспросил мужчина. — Это, пожалуй, убедительно. — Он отошел к окну, запоздало спросил: — А разве ее здесь нет?
Она промолчала. Придирчиво оглядела юбку, хотела поправить чулки, но не решилась: сновали люди.
За какой-то дверью лениво и сухо, как дрова в печке, потрескивал арифмометр.
Мужчина стоял у окна, крупноголовый, с заложенными за спину руками, и виновато уговаривал:
— Не сердитесь: все равно бы вас разбудили…
Мария подумала, что сердиться, действительно, нелепо: ничего плохого он не сделал. Взглянула на его крупную спину, сказала:
— Да я ничего…
Он повернулся к ней, все так же щурясь сквозь набрякшие веки, блеснул узкими, плотно посаженными зубами:
— Вот сразу бы так…
Мария отошла к другому окну. Рамы еще не были проклеены, и сквозь щели тянуло свежим воздухом. Под склоном виднелась река с мелкими перекатами и черной крупной рябью. Похожие на грязные куски льда плавали гуси. Вначале Мария даже удивилась: откуда лед, если река не застывала?
На сырых мостках полоскала белье женщина. Ветер вскидывал подол ее платья, и тогда была видна голубая от холода кожа полных ног. Вода в реке была мрачно-синяя, и выполосканное белье казалось пересиненным.
Мужчина громко восторгался:
— Нет, вы посмотрите. Только у нас могут быть такие женщины. На ветру, в холод с голыми ногами — и нипочем! Лев Толстой, однажды увидев вот такую ядреную красавицу, решил, что именно они и произвели русский народ. А, как вы думаете? Верно, да?..
Мария отвела глаза от окна и скорее весело, чем сердито, подумала: «Прилипчивый, а вроде бы не дурак…»
Поддерживать разговор не хотелось. Она взяла сумку и пошла к двери, на которой был приколот потемневший листок ватмана с византийской вязью: «Культпросветотдел».
Не зная, что делать, она заглянула в комнату, тесноватую от столов, в нерешительности остановилась у порога. Столы были закапаны чернилами. В углу сидела незнакомая девушка с розоватой кожей, с легким пухом светлых кудряшек.
«Одуванчик, — улыбнулась Мария, — дунь — и облетит работник культуры», — и дружелюбно спросила:
— А Павла Ивановича еще нет?..
Светленькая девушка отрицательно тряхнула головой, кудряшки рассыпались и тут же привычно улеглись.
— А вы подождите.
Мария оглядела комнату. На стене висел плакат с категорическим призывом: «Все на фестиваль!» и типографского производства лозунг со словами Маяковского:
Коммунизм —
это молодость мира.
И его возводить
молодым.
«Я тоже молодая», — подумала Мария и вздохнула. Больше осматривать было нечего, и она опять взглянула на светленькую девушку. Та подняла голову, отчего-то смутилась, покраснела до тонкой шеи и спросила:
— А вы откуда?.. Из Синеволина?.. Заведующая клубом? Ах, простите: вам только что звонили. Что-то срочное. Не то скот заболел, не то еще что-то такое…
Мария испуганно подумала: «А как же встреча? Как же Никитка?» Ей вдруг стало тоскливо. Она до устали крутила ручку темного жестяного ящичка, наглухо прикрепленного к стене… Хорошо, если бы успеть сбегать на элеватор: может, муж уже там — разыскивает машину до Синеволина…
На коммутаторе, наконец, отозвались. Соединяли долго. В ухо потрескивало, слышались далекие, неясные голоса. Неожиданно из всех шумов вырвался сердитый крик: «Какой еще лимит! Мне зябь, зябь пахать надо!..» Потом фальцет требовал автомашины и грозил скорым снегом. И совсем рядом, как будто это относилось к Марии, женский голос укоризненно вздохнул: «Ох, Миша, Миша… Ну, нельзя же так. Я же не сказала…»
Мария терпеливо ждала, прислушиваясь ко всем этим сердитым, укоризненным, радостным голосам, недоумевала: что могло случиться за одну ночь? И вдруг сквозь треск и разноголосицу, она услышала свою фамилию: «Илюшина, это ты?» Голоса отдалились, и она крикнула:
— Синеволино!.. Я слушаю…
Говорил зоотехник. Он почему-то очень сердился и натужно кричал:
— Илюшина!.. Где вы там все пропали?! Ни главного ветеринара, ни тебя — никого не найдешь… Я уже звонил. Что?.. Бросай все дела — это приказ директора! — и мчись в ветеринарную лечебницу. Скажи, что у нас эм-кар-р. Что? Эм-кар, говорю. Передаю по буквам. Записывай… Электричество. Мирон. Кирилл. Афанасий. Роман… Эм-кар. Ясно?.. Так вот, скажи — нужна сыворотка и формолвакцина… Там знают. Запиши. Сыворотка и фор-мол-вак-ци-на… К вечеру будь дома… Не сможешь? Хоть пешком, но сегодня же доставь. Ясно? Давай действуй. Одна нога там, другая — здесь. Если не сделаешь — без ножа зарежешь.
В трубке что-то щелкнуло, замерло, и звонким колокольцем рассыпался смех. По-домашнему теплым голосом женщина сказала: «Хорошо. Убедил. Приходи!..»
Мария тихо повесила трубку.
II
Ветеринарная лечебница стояла на самом взгорье — бревенчатое здание с порыжевшим и запыленным толем на крыше.
Мария прошла через двор, увидела створчатые, как конюшные, двери и с силой потянула железную скобу на себя.
В просторном помещении, остро пахнувшем карболкой и конским навозом, было пусто. В боковой стене оказалась еще одна дверь, покрытая охрой. Мария открыла ее и почувствовала сразу уютное тепло натопленной печи.
Мужчина, сидевший за небольшим конторским столом, не поднял головы.
— Мне нужно видеть главного ветеринара, — сказала Мария, глядя на его жесткий ежик волос.
Мужчина словно не слышал. Мария ждала. Из умывальника звонко падали капли. Наконец он поднял голову, нетерпеливо спросил:
— Так в чем дело? Я вас слушаю…
Мария увидела, что у главного ветеринара вместо бровей — жесткие, черные пучки волос. Высоко вскинутые они делали лицо ветеринара удивленно ошарашенным.
Выслушав Марию, он сердито пошевелил пучками волос, искоса недоверчиво посмотрел на нее и как-то жестко воскликнул:
— Эмкар-р! — (в этом «кар-р» Марии послышалось нечто зловещее). — А вы не ошибаетесь, гражданочка?
Она молча подала ему бумажку. Он долго сидел за столом, вчитываясь в неловко записанные ею три слова, наконец с сожалением протянул:
— Да-а, действительно эмфизематозный карбункул, — и вдруг сердито вспыхнул: — Да где же вы раньше-то были?
— Я?.. В райисполкоме, — недоумевающе ответила Мария.
Он повернул к ней свое удивленно-ошарашенное лицо и досадливо отмахнулся:
— Не о вас, гражданочка, речь. Я говорю — где были раньше ваши синеволинские ветеринары и прочая там братия… Времени-то, наверное, прошло немало, а вы — эх-ма!
Главный ветеринар не на шутку сердился. Его плохо выбритые щеки порозовели, он стоял уже рядом с Марией и больно упирался сухим пальцем в ее плечо:
— Да вы знаете, что такое эмкар? Это — пожар! Это, — он поискал что-то глазами и поднял руку, угловатую в запястье. — Ну, вот, если на сие почтенное заведение вылить пару бочек бензина и бросить горящую спичку, то попробуйте, зазевавшись, потушить… Вот и эмкар: вспыхнул — и нет скотинушки!..
Он широко прошагал в другую комнату, быстро вернулся, прижимая к
