О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов
Долинов грустно вздохнул:
— Эх, какой ты, Вася степняк… Ведь мы же не гора с горой, а ты… Степняк, словом.
Василий молчал. Дорога пошла под уклон. Облака жались к земле, оставляя тающие клочья в космах полегшей некошеной травы. Жирно начали проблескивать комья грязи. Шофер утомительно молчал, вел машину словно на ощупь, и от этого ехать становилось особенно скучно. Действительно, неотесанный. Не окажись Долинова, он бы и не заметил, что она больна. И машину бы не остановил. Конечно, Долинов — не идеал, да и верткий он какой-то: никак не ухватишься, но он внимателен к человеку и в беде его не оставит. Спас вот меня: и таблетками напичкал, и чаем напоил. Нет, Долинов все-таки не степняк…
Она вдруг куда-то быстро поплыла, как бы заскользила с пологой горки боком, вниз головой, в мягкую, кутающую темноту, хотела встряхнуться, открыть глаза, но сил не было, и неожиданно близко увидела морды коров с влажными, широко раздутыми ноздрями, с глубокой тоской в налитых кровью глазах. Низко пригнув рога, они нацеливали их прямо на Марию. В стороне с вилами стоял возчик Юрка Зобин и злорадно хохотал: «Ага, вот теперь сумей выскочить из рамок…». Она никак не могла понять, из каких рамок ей нужно выскочить и почему так нагло хохочет Юрка. Хотела крикнуть: «Что стоишь там? Человек в беде, а ты хохочешь! Комсомолец еще…», но голоса не было, и на сердце пала вдруг смертельная тоска — Мария не могла ни убежать, ни поднять руки. А коровы, трубно мыча, громко щелкали себя хвостами и надвигались на Марию мелкими шажками. Юрка все хохотал. У нее подкосились ноги и выступил холодный пот. Падая, она закрыла глаза. Вдруг кто-то ее осторожно понес и с ласковым рокотом сказал: «Мы же гора с горой…».
Мария открыла глаза и вздохнула. Долинов курил. Осторожно оглянулся, ласково спросил:
— Уснули немного? Это хорошо. Аж испарина пробилась. Пока доедете, будете здоровой…
Мария благодарно улыбнулась, вытерла холодный мокрый лоб. Голова кружилась. Во рту был вяжущий привкус, словно лизнула железный ковшик. Проверила сумку с флаконами, посмотрела в боковое стекло.
Оранжевое солнце висело над самым горизонтом, прошивая длинными, почти горизонтальными лучами холодный лиловый воздух. Осевший снег сохранился только по обочинам дороги. Редкие пухлые облака, казалось, катились клубами пара прямо по гребням увалов. Машина опять брала подъем, замирая при скрежете шестерен. Мария переставила ноги: подошвам стало горячо… Наконец въехали в розовое облако — в носу защипало, и дышать стало труднее.
Она закашляла. Долинов возбужденно потер руки, радостно чертыхнулся:
— Дьявол! Заоблачные выси спустились на землю!.. Это здорово, я вам скажу…
Василий буркнул:
— За руль бы вас посадить, — и презрительно добавил: — Вы-си…
— Ты прозаик, Вася. — Долинов хлопнул себя по колену, обернулся к Марии: — Вот нашей милой попутчице эта поэзия по душе.
Мария не ответила. Долинов чувствовал себя радостно-возбужденным, оживленно повернулся к Марии:
— Послушайте, я вас знаю с утра. Не так ли? Покаялся перед вами, как на духу. А от вас — ни слова. Это, по-моему, не очень вежливо, а?
Мария дружески улыбнулась:
— Мне каяться-то, вроде бы, не в чем… А впрочем, вот моя анкета. Мария Илюшина. Тридцать четвертого года рождения. Комсомолка. Заведующая клубом совхоза Синеволино. Замужняя, есть ребенок…
Долинов воскликнул:
— Ого, это уже интересно! А муж кто?
— Участковым механиком работает, — соврала она и поверила этому: может, сидит он, блудный ее, в доме и разговаривает сейчас с Никиткой.
— Мытарь по полям, — Долинов засмеялся. — Ну вот видите, Маша, как хорошо получается: муж в поле, а мы с вами за самоварчик, а?
Мария промолчала. Долинов расспрашивал:
— А вы-то почему в эту степь поехали?..
— По комсомольской путевке послали, вот и поехала…
— Так-таки и послали? Как подневольную? И не раскаиваетесь? — ласково спрашивал он.
Марии не понравилась его сладкая ласка: словно, прицокивал языком, он погладил ее по голове, пожалел, как беззащитную.
— Никакая я не подневольная. Все поехали целину поднимать, а я что — в хвосте буду?..
— Э-э, да вы патриотка, — протянул он.
Ей подумалось, что показывать себя высокосознательной, пожалуй, глуповато. Никто не поверит, да и не такая уж она хорошая. И, вспомнив вычитанную где-то фразу, поправилась:
— Говорят, старая вонь приятнее аромата новизны… Вот и решила проверить эту истину, — и тут же прикусила губу: брякнула чужие слова, сказала совсем не то, что лежало на сердце. Да и не так было: никакую истину она не проверяла и слова эти вычитала позднее, когда стала работать в клубе.
А тот с любопытством блеснул глазами:
— Как?.. Как вы сказали?.. Аромат новизны и старая вонь… Парадоксально, но факт. Да, факт. В этом есть своя логика. Вообще в жизни много парадоксального, — заговорил он без всякой связи с предыдущим. Посмотрел в жухлую предвечернюю степь, вздохнул: — Но самое парадоксальное, наверное, то, что мир тесен, а человек… человек одинок.
Мария удивилась этим словам. Задумалась. Вспомнилось, как одиноко чувствовала она себя, когда по-воровски сбежал из совхоза муж. Сколько косых взглядов ловила на себе. Думали, наверное, что и она сбежит. И потом, когда Ксюша, рассыльная совхоза, стала аккуратно вручать его зовущие письма, как по-старушечьи ехидно поджимались ее синие губы… Может, оно так и есть: одинок человек, хотя вокруг него народу много… А счастье? Что такое счастье? Счастлива ли она? Может, это совсем не то, к чему надо стремиться?..
Вспомнила Никитку, свой щитосборный домик в конце новой улицы, пахнущий — особенно после дождя — свежей краской и известью, вспомнила почему-то смешного Юрку Зобина, увидела эту степь — летнюю, цвиркающую в дрожащем мареве полдня, — и, кажется, дохнул на нее плотный, до звона в ушах, духмяный воздух раздолья.
Хитрыми, колдовскими показались слова Долинова.
— Да как же человек одинок?.. Вот шла я по степи одна, с тяжелой сумкой. Простуженная. А встретились вы — подобрали, напоили чаем… А вы говорите — человек одинок. Неправда это.
Она отодвинулась, почувствовала предвечернюю свежесть. Спрятала руки в карманы пальто.
— Неправда? — Долинов недоуменно посмотрел на Марию, раздумывая. Поморгал набрякшими веками, отвернулся, обиженно сказал: — Молодежь нынче пошла: подбери, действительно, обогрей душу, а она плевать на тебя начнет. Интересная манера благодарить…
От толчков машины у него студенисто вздрагивали щеки. Помаргивали глаза. Весь он стал чем-то похож на обиженного мальчишку. Мария подумала о Никитке и ругнула себя: нельзя же так просто, уцепившись за первое слово, обижать человека. Неуютно, наверное, Долинову в жизни. А она — с плеча. Сладко ли ей было, когда на нее косились в совхозе. Заведует клубом, а чуткости и культуры нет.
— Спасибо вам за
