О дорогом и близком
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
В литературу идут люди труда… В газетах и журналах появляются очерки сталевара, стихи учителя, рассказы машиниста. Пишут простые люди, потому что не могут не говорить о тех замечательных делах, активными творцами которых являются они сами.
Среди начинающих литераторов Челябинской области есть немало и по-настоящему одаренной молодежи. В 1957 году Челябинским книжным издательством был опубликован сборник произведений молодых поэтов и прозаиков «Первые строки». А через год участники этого сборника В. Акулов, С. Гершуни, А. Головин были представлены отдельными книгами, тепло встреченными читателями.
В литературу идут люди труда: от горячих доменных печей, с необъятных полей целины, из школы. И прилив новых творческих сил в литературу с каждым днем становится все ощутимее. В 1958 году подготовлено к изданию два сборника начинающих авторов: «Уральская весна» (стихи) и «О дорогом и близком» (проза).
Участники сборника прозы уже известны читателю по периодической печати. Так, рассказы и очерки машиниста Михаила Колягина публиковались в альманахе «Южный Урал» и в газете «Труд», рассказы партийного работника Ивана Булатова — в газете «Челябинский рабочий» и сборнике «Земля родная», журналиста Николая Голощапова — в журнале «Урал», подручного сталевара Николая Курочкина — в газете «Магнитогорский рабочий» и в сборнике «Первые строки» и т. д.
Издательство просит читателей присылать свои отзывы о сборнике по адресу: г. Челябинск, ул. Воровского, 2, ком. 60.
Николай Голощапов
ПРЯМО ЧЕРЕЗ ПОЛЕ
I
Сборы в районный центр у Марии обычно были хлопотливыми и праздничными.
Шумно сбрасывалось пальто, из распахнутого шкафа летело на спинку кровати лучшее платье из вишневой панамы. Сосредоточенный и все понимающий Никитка вместе с гвоздями, деревяшками и молотком переселялся к соседке. Мария влетала к ней без стука, с порога провозглашала: «В столицу еду!», чмокала на прощанье Никитку, добавляла: «Будь умницей» и — легкая — спешила к себе, к маленькому настенному зеркалу.
Сегодня Мария, не снимая шляпки, как-то беспомощно опустилась на пол рядом с Никиткой, прижалась щекой к его теплому бугроватому лбу и шепнула, скорее советуясь, чем утверждая:
— Никита, завтра я привезу тебе отца…
Никитка заглянул в ее лицо и серьезно спросил:
— А он где-ка?
— Ты же знаешь, — удивилась Мария. — Учился он…
Сын отвел глаза:
— А тетя Даша говорила…
Мария рассердилась: нет, дальше так нельзя, надо, чтобы отец был дома. Она не стала слушать о тете Даше и обиженно крикнула:
— Что там твоя тетя Даша знает!..
Надув щеки, Никитка сосредоточенно нагромождал кубики друг на друга и, когда они рассыпались по полу, сказал:
— Учился… что ли всю жизню?..
Мария почувствовала: перестал верить Никитка, вот и не радуется. А все — соседка. И слова коверкает, как она. Поправлять не стала — бесполезно, да и надоело. Приедет муж — все образуется.
Она вытащила голубой конверт, зашуршала письмом, сказала заискивающе:
— Соскучился он о тебе. Пишет, что привезет… самосвал.
Никитка бросил кубики, живо потянулся к письму. Мария наугад ткнула пальцем в середину тетрадного листа: о самосвале солгала, в который раз уж за эти два года.
Сняв платье, она оглядела себя, тоненькую, как школьница, отметила, что, пожалуй, еще больше заострился узкий нос, обозначились складки у губ… Стала расчесывать густые коротко подрезанные волосы…
Приехала Мария в районный центр продрогшей, с тяжелым сердцем: разговор с сыном не выходил из головы.
Замирали охрипшие петухи. Грузовик, переполненный базарной снедью, в кузове которого она тряслась всю дорогу от совхоза Синеволино, лихо развернулся у темных окон райисполкома и устало скрипнул тормозами. Шофер, приоткрыв кабину, весело крикнул в предрассветную тишину:
— С добрым утром, красивая! Остановка Полезай, кому надо — вылезай! — и засмеялся, довольный своей шуткой.
Мария нащупала борт кузова и, чувствуя усталость во всем теле, неловко спрыгнула с машины.
Шофер прикуривал. При свете спички порылась в сумочке, достала две десятирублевки, протянула их шоферу.
— Не обидитесь?..
Тот осветил деньги спичкой, небрежно двумя пальцами выщелкнул ее на бесснежную землю, утешающе хмыкнул:
— Калым! Сто пятьдесят с прицепом — никаких претензий. Порядочек! — и беспечно подмигнул Марии.
Поднимаясь на дощатое крыльцо райисполкома, Мария подумала, что шоферы — народ избалованный, оттого, наверное, и веселые. Ни за что, ни про что выкладывай плату. Как будто на службе сам у себя находится. «Сто пятьдесят с прицепом», а потом авария. Водка — дело известное. Нет, избалованный все же народ, эти шоферы…
Она подождала, когда отъедет машина, и пяткой постучала в тяжелую холодную дверь. Сторожиха, закутанная в толстую шаль, молча впустила ее в полутемный коридор, закрыла дверь на длинный, гремящий крюк и, не обмолвившись ни словом, отошла к печке — застучала поленьями, загремела чугунной печной дверкой. Потом бросила через плечо:
— На диван ложись. Отдохни с дороги…
Мария прошла в глубь гулкого и длинного коридора, в котором пахло сразу и пылью, и свежевымытым полом.
Диван оказался широким, просиженным. Она вытащила из сумки газету, расстелила ее и осторожно, чтобы не измять плиссированную юбку, легла, укрываясь пальто. Было неуютно и холодно…
Какой-то получится встреча с мужем. Два года… «Зачерствел отрезанный ломоть, а ты приставить хочешь», — сказала ей вечером соседка. Зачерствел: даже Никитка забыл… Вот теперь и выкручивайся. Самосвал купить надо обязательно. Это — раз. Грим и парики достать — два (в совхозе думают, что она уехала по делам). Финансовый отчет в райком комсомола сдать — три. Поругаться с заведующим отделом культуры — четыре…
Она заранее готовила горячие слова, после которых заведующему отделом, конечно, нельзя будет работать по-прежнему. Мария почему-то опять вспомнила лихого шофера. Заспорила с ним. Тот, нагловато улыбаясь, тянул из ее рук последний рубль и говорил бессмысленные слова: «Калым с прицепом — и вся игра…»
Двери захлопали, послышались голоса, потянуло холодом. Мария открыла глаза и смутилась: мимо сновали люди, за окном полоскалось серенькое, ветреное утро — начался рабочий день.
У дивана стоял высокий мужчина. Свесив голову по-птичьи набок, он щурился сквозь набрякшие веки, рассматривал ее и, благодушно улыбаясь, декламировал:
На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит…
Мария растерянно прикрыла горло рукой, одернула подол и торопливо опустила ноги. Мужчина бесцеремонно щурился. Она крепко потерла ладонями щеки и припухшими от сна глазами ело посмотрела на него: «Цепляется тут всякий…»
Он стоял, все так же улыбаясь, чуть склоня голову с четко разложенным пробором. Заговорил рокочущим голосом:
— Простите, разбудил…
