О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов
— Вот! Я вам даю сыворотку и формолвакцину. И, уважаемая, извольте не позднее ночи быть дома. А лучше всего — к вечеру. Иначе — хана! Хана и скоту и вам!..
Мария с трудом втолкала флаконы в сумку и осторожно потянула ее за ручку: сумка получилась увесистой.
Главный ветеринар шумно говорил по телефону и торопил какого-то Чеснокова. Брови у него сердито топорщились, и когда он повышал голос, на длинной жилистой шее взбухали вены. Наконец он положил трубку, шумно выдохнул, словно сбросил тяжесть, хлопнул ладонью по столу:
— Оставайтесь. Ждите машину. Довезут до совхоза. А я пошел.
Надел залоснившийся плащ и, ссутулив угловатые плечи, ушел.
И вот Мария ждет машину, а ее все нет. За это время она успела бы сбегать в раймаг, заглянуть на элеватор. Но уйти нельзя. А вдруг муж опередит — войдет в дом без нее? Ведь она не предупреждала его ни о чём. Думалось встретиться как бы случайно. В доме труднее будет разговаривать.
Она сидит у окна на высокой и узкой скамье. Над самым ухом усыпляюще, без передыха вызванивает тонкое стекло. Ознобно бьется пожелтевшая полоска газеты, оставшаяся от прошлогодней оклейки окон. Хочется спать. Под вспухшими веками ощущение горячего песка — видимо, простудилась на попутном грузовике.
Скорее бы пришла машина. Падают капли из умывальника. Она считает до десяти, двадцати, до ста и устает… И что за напасть с коровами? Она тоже хороша: все только собирается взять шефство над красным уголком животноводческой фермы… В комнате тишина, сюда никто не заходит. Только утомительный, настораживающий звон тяжелых капель. И почему не отремонтируют умывальник?..
Она поднимается и выходит. На ветеринарном дворе резко пахнет карболкой, терпким потом, сладковато-парной кровью и еще чем-то…
На севере — завеса в полнеба, свинцово-пепельная, пухлая. Она дымится, растет, взбухает, застилая блеклое, отполосканное дождями небо.
Мария беспокойно шагает по двору, избитому копытами, потом выходит за ворота, на широкую дорогу, аккуратно обструганную грейдером. Дорога по-прежнему пустынна. Мария садится на зеленый плитняк у самых ворот; ее сразу прохватывает ветром, она ежится и, не выдержав, возвращается в лечебницу.
На узкой скамье сидеть неудобно: ноги не достают до пола, скамья колченого покачивается, но дерево не холодит. Мария упирается локтем в подоконник, поддерживая голову кулаком, и сладко, дремотно думает о густом чае с сизоватым дымком, о нагретой постели с тяжелым ватным одеялом.
А машины все нет. Директор мог бы прислать свой «газик», хотя «газик», кажется, опять ремонтируется. Плохи дороги, вот и разбиваются машины. И этот неожиданно свалившийся на плечи эм-кар-р — будто вороны кричат.
За окном протяжно и тонко, словно сквозь зубы, насвистывает ветер. Так же тонко, но совсем неумело насвистывает иногда Никитка. Нос у Никитки, точно коноплей, усыпан мелкими веснушками. Над бугроватым лбом волосы растут не прямо, как у всех людей, а сразу назад, к затылку, и опущенная челка повисает дугой. «Нашему Никитке волосы корова зализала», — смеется над ним соседка. Никитка не сердится — он выше этого, — а только пыхтит, сосредоточенно раздумывая над чем-то. У него бывает уйма ошеломляюще пестрых вопросов, и Мария часто теряется: откуда он их берет?
Когда она возвращается домой, он, забыв о молотке и гвоздях, подходит к ней, долго молча смотрит в глаза и самым серьезным тоном спрашивает что-нибудь совсем несуразное:
— Мам, блондин… это что такое? А брюнет? Сначала брю, а потом нет?..
Бывает так, что она не знает, как уйти от вопросов, и тогда хватает сына в охапку, валит навзничь на свои колени и, щекоча шершавыми холодными губами его шею, сердито грозит:
— А ну, где у тебя нос? Сейчас покличу воробьев, и они склюют твою коноплю…
Но серьезного человека нельзя так просто обмануть. Он сучи́т ногами и смеется.
— Ага, не знаешь! Не знаешь, а еще щекотаешься, — как будто тут есть какая-то связь между тем, что она знает, и тем, что хочется вот так бесконечно жулькать и щекотать его шею шершавыми губами.
Никитка может целыми днями безропотно ждать ее, но подчас сердится и он. Однажды не спал до самой ночи, и когда она вернулась, горько сказал:
— Вся моя жизня ушла в любовь…
— Что, что? — удивленно переспросила она. Но он, отвернувшись к стене, не захотел отвечать.
И вот он опять ждет ее. А она не смогла купить самосвал. Что она скажет? Он и так перестал верить в ее россказни об отце…
А машины все нет. И опять слышится ей: эм-кар-р! Тяжело падают капли…
За окном как будто наступают сумерки, потом начинает валить снег. Лохматый, сухой, он наискось бьет по окну и тихо ложится на землю.
Мария трогает лоб. Горячий. Она пугается, что может заболеть: говорят, свирепствует вирусный грипп. А как же тогда скот? Их комсомольские ругачки о надоях и упитанности? Ведь назвал же директор однажды комсомольцев «гордостью и опорой совхоза». А какая из них опора? Прав был возчик Юрка Зобин, когда говорил на последнем собрании:
— Товарищи! Мы построили совхоз и успокоились. Мы давно вышли из своих рамок и должны войти в них обратно.
Все согласились, что надо войти обратно в свои рамки, назначили посты, разные контроли, нарисовали в клубе красивые диаграммы, а теперь вот может все рухнуть.
«Как пожар!» — вспоминает она слова главного ветеринара, и ей становится жарко… Размечталась она туг о чае, о теплой постели. О Никитке раздумалась, как будто не сумеет поставить его на ноги без мужа. Сидит, а машины все нет. Может, ее и совсем не будет…
Мария встает, опять идет через двор к воротам, на широкую дорогу. Острая свежесть щиплет в носу, окатывает словно холодной водой. Кажется, что где-то невидимо расцвели ландыши — тонкий, едва уловимый аромат пронизывает густой синий воздух. Ее бьет легкий озноб, она уныло возвращается в помещение. Вернее всего — пойти пешком. Иначе можно просидеть и до морковкиного заговенья, а там больной скот. Она старается представить коров, заболевших эмкаром, но только видит большие лилово-влажные глаза и кривые струйки слез на атласных мордах.
В помещении Мария взяла увесистую сумку и вышла.
III
Снег бил в правую щеку. Сначала щеку покалывало будто ледяными иголками, потом кожа онемела и стало тепло.
Вдоль дороги уныло стояли телеграфные столбы. Провода молчали. Снег все валил. Из белой замяти призрачно и медленно выплывали столбы…
Она шла словно в какой-то дреме. Озноб больше не бил, только что-то давило на ушные перепонки, и в ушах гудело. Она
