О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов
— Су-ди-те, — окончательно обиделся Долинов. — Да вы-то откуда знаете жизнь? Попрыгали с телячьим восторгом на целине и чувствуете себя Ермаками. Жизнь… Я вот всю ее, жизнь, ладил с людьми, делал одно добро. Помогал слабым председателям. В дружках с ними жил. А коснулось дела — и Иван Пафнутьевич Долинов чуть ли не государственный мошенник. Эх, жизнь… Она, милая, не всегда пчелиным медом мазана, попадает и сиротский медок. Да что там… Прожить — не прямо через поле перейти. А пойдешь — и колесить научишься.
Как возразить на эти слова? Может, он и прав в своей обиде? Да и мало ли всяких обид у человека? Но все равно она не согласна, что мир тесен, а человек одинок. Скажи об этом совхозным ребятам — заклюют…
Меркло. Снег казался проседью облаков, легшей на землю. Где-то над головой хранилась еще слабая опаленность заката. Раздраженно пророкотали бревна старого мостика. Ртутным блеском захолодела река… Неожиданно мигнули красноватые огни деревни.
У обочины дороги, осев задними колесами в кювет, беспомощно дергалась машина. Длинный, тощий шофер, выскочивший из кабины, ринулся навстречу, нелепо размахивая руками.
Долинов насупился, метнул взгляд на Василия.
— Эх, еще один горемыка, — скорбно вздохнул и добавил: — Поможешь человеку, а сам сядешь…
Мария поняла — это было сказано для нее, неблагодарной и грубой попутчицы. Василий не по-доброму блеснул глазами:
— Что ж, по-вашему, совесть в кулак — и мимо…
— Мне хоть в загашник, — обозлился Долинов, — Действуй, как было приказано…
— Вы не очень-то с приказами, — как бы между прочим заметил Василий. — Я не цифрочки пишу. У нас своя бухгалтерия, — и, опуская боковое стекло, крикнул подбежавшему шоферу: — Какая тебя нелегкая занесла?.. Цепей нет?.. Разве по такой тюре можно без цепей ехать!
Василий выскочил из остановившейся машины, заспешил к задним, плотно осевшим колесам. Он оказался маленьким, подвижным. Юркнул на коленях под кузов, спешно вылез оттуда, засеменил к своей машине. Гремя цепью в кузове, крикнул:
— У меня есть запасная. Держи!..
Долинов грузно полез наружу. Мария тоже вышла размять затекшие ноги. Огляделась — и узнала местность. В этой деревне они покупали у колхозников муку. Вон на том берегу, чуть повыше по течению, стояла их тракторная бригада. До сих пор где-то здесь остался совхозный полевой вагончик. До Синеволина не больше восьми километров, а если через поле — пять, а то и меньше.
Долинов молча топтался около засевшей автомашины, курил затягиваясь глубоко, до искр, подхватываемых ветром.
Мария раздумывала: пойдет машина через Синеволино или нет? За деревней, у Надькиного моста, дорога разветвляется: одна идет вдоль правого берега, вторая — через мост в Синеволино…
За спиной урчал мотор, захлебывался, снова остервенело брался за свою сердитую песню… Слышно было, как стремительно шуршала вылетавшая из-под колес грязь. Потом шоферы стали ругать дорогу, назвали ее квашней, тюрей, окрестили лопоухим начальника дорожного отдела. Машина сидела прочно. Василий предложил слетать к мостику, привезти оттуда пару досок («все равно он на ладан дышит…»), бросить их под колеса, машину подцепить за крюк — и баста.
— Троса нет, — вздохнул тощий шофер. — Цепь очень даже порвать можно.
Мария решила пойти пешком: до совхоза рукой подать, а они еще провозятся тут до полуночи. Подумала: платить за дорогу или нет? А почему, собственно, она должна платить? Машина не личная. Никаких денег они не получат. Шагнула к машине, взяла сумку.
Долинов окликнул:
— А вы куда?..
— Я тороплюсь…
Он не стал удерживать:
— Ну, не всегда скоро бывает споро. Переночуйте вон в деревне, а утром доберетесь. Мир от этого не перевернется.
— В совхозе скот больной…
— А-а, опять соображения о долге… В таком случае вольному — воля, уходящему — путь…
Мария не ответила. В чем-то Долинов был сильнее, неуязвимее ее. За всю дорогу она ни разу не сумела поставить его на место. А ведь в совхозе она, вроде бы, не считается дурочкой… И все-таки ребята наверняка заклевали бы его. Надо будет рассказать им об этом…
Во тьме краснели огни деревни, словно десятки раскуриваемых папирос.
IV
Темным переулком Мария свернула к реке и между огородами, обнесенными каменным плитняком, спустилась на пойменный берег, прошла по чавкающей зыби к полуоблетевшим кустам ивняка. Вода обдала прелым теплом мокнущих лоз; жестянно постукивали уцелевшие сухие листья. Внизу, между береговых камней, струилась река.
У осевших осклизлых плотов Мария нашла лодку. Подергала ее, нащупала цепь и спустилась на сырые доски: цепь была закована. «Степные куркули — стерегутся самих себя». И пусть это было несправедливо, но стало как будто легче.
Пухло темнел противоположный берег. Хорошо зимой: переходи речку, где хочешь, никакой переправы не надо… Взбрехивали собаки; плыл над деревней — видимо, из клуба — тоскующий голос, обездушенный граммофонной записью. «Не свила гнезда я… Одна я…» — уловила Мария. В Синеволинском клубе тоже эту пластинку крутят — пока не надоест. Девчонки, не знавшие в своей жизни печали, слушают грустно, вздыхают и прячут глаза при виде парней. «Стригунки, вы же еще не любили», — говорит им Мария и чувствует себя намного старше.
Она поднялась и снова пошла по пружинному, чавкающему берегу. Продралась сквозь вицы ивняка к самой воде — увидела вторую лодку, без прикола, загнанную под куст.
Подтащила ее и долго вычерпывала воду — скребла консервной банкой по незасмоленному днищу, ворчала под нос: «Руки обрубить такому хозяину: дыры позатыкать не может».
Потом поставила сумку в ноги и вытащила сиденье — полуметровую доску: как-никак, а все грести можно.
Переправлялась с трудом. Лодчонка сразу заходила юлой, вода тяжело ударила в борт. Мария замерла, уцепившись за низкие борта, со страхом подумала: «Утоплю сумку, самой нырять придется…» Попробовала осторожно выгребать, но плоскодонку развернуло и понесло кормой. Сидела, не шелохнувшись: флаконы были дороже всего. Потом опять осторожно взялась за доску. Почувствовала, как снова разворачивает лодку. Взглянула искоса и обрадовалась: несло к берегу.
Прибило к кустам далеко от деревни: за бугром давно потерялись огни. Пошла прямо через поле.
Поднялась на косогор и вроде бы узнала лощину: где-то здесь овражек с родником, а там через косогор — и совхоз. Ускорила тяжелый шаг. Дышала открытым горячим ртом. Сердце сжималось в какой-то тошнотной истоме, и от этого слабли ноги и хотелось камнем лечь на землю — холодную, мокрую — и забыть обо всем: о муже, о сегодняшней поездке, о больном скоте… «Кар-р!» — пусть кричат и кружатся вороны…
Остро мерцали звезды, крупные, с холодным отливом стали. Высоко темнел горизонт. Мария спускалась в лощину.
Но оврага не оказалось. Не было и родника; под ноги попадались кочки, и
